моего давнего тайного желания удрать в другую семью. Выясняется, что мистер Б, при всей его внешней основательности, – не тот человек, который всегда будет рядом; однажды утром, когда мы с моей подружкой, как всегда, встречаемся по дороге в школу, она говорит, что он уезжает обратно в Англию, в свою родную страну. Ее родители разводятся, и полную опеку получит ее мама. Я плачу, она смотрит на меня недоверчиво, потом смеется и разумно спрашивает: «А ты-то чего плачешь?»

Я не знаю, как ей объяснить. Я потрясена. Как может семья так быстро развалиться? Бывает ли что-то постоянное, если каждая история грозит закончиться крахом?

Она смеется надо мной, над моей невинностью, над дурацкой жалостью к себе. В наши-то годы, в семь лет, не знать, что «люди разводятся» и что «иногда случаются и плохие вещи»! Через много лет, когда я увижу в кино самый знаменитый трюк Бастера Китона, легендарную сцену из фильма «Пароходный Билл-младший», где вокруг Китона рушится фасад дома, а он стоит ровно там, где нужно, чтобы его не убило и он смог бы проскочить в открытое чердачное окно, мне вспомнятся ее уравновешенность и практичность.

«Сукку строят для того, чтобы раскрыть истину обо всех наших домах; показать, что в любую минуту они могут обвалиться, что нас может отбросить в состояние неопределенности раньше, чем мы придумаем объяснение происшедшему», – пишет Саманта М. Шапиро. Я думаю о том, как мы с моей лучшей подружкой безмятежно лежали в постройке, которая должна была символизировать уязвимость любых построек, и грызли припасенное в карманах миндальное печенье мандельброт.

На протяжении всего моего детства моя мама будет находить евреев на любой улице, где бы мы ни жили, чувствуя нечто общее с их статусом посторонних в своем районе. Их дома и обычаи станут ей близки и понятны, как родные. Нас будут приглашать на еженедельные воскресные ужины в Чайна-хаус, где на гигантских вращающихся подносах будут вертеться кошерные блюда «китайско-канадской» кухни. Возможно, мама, пусть и подсознательно, идет на эти ухищрения ради того, чтобы мне никогда не довелось ощутить себя лишенной культуры, что возможно при воспитании в нееврейской семье?

Однажды осенью я вместе с сыновьями и их группой из светской еврейской школы сооружаю в ближнем парке неказистую сукку. Конструкция у нашей хижины весьма ненадежная. Мы старательно кроем крышу, строим убежище, куда по доброй воле никто не зайдет, наваливаем листья так, будто нас вообще не волнуют функциональность и симметрия. Один мой сын – максималист – тащит большие охапки пальмовых листьев; в руках у другого – минималиста – легкая шелуха. С точки зрения эстетики наша сукка – ни то ни се.

Я сооружаю сукку на этих страницах, возвращаю имена моих предков-беженцев, произношу вслух их имена, чтобы признать: мои жизненные дорожки переплетаются с маршрутами странников и бродяг – тех, кто был бездомным в прошлом и у кого нет дома сейчас.

«Призраки тоже со временем стареют и устают», – пишет Этель Аднан.

Вернуть имена предков, произнести их вслух – значит сказать также, что во мне живут беспокойные духи и призраки оставили свои следы. Моя генетическая история открыла мне многое из того, что я и так знаю: я боюсь высоты, шоколад нравится мне больше, чем ваниль, меня укачивает в транспорте, у меня нет музыкального слуха, я плохо высыпаюсь и мой сон легко нарушить – и ничего о причинах моих проблем с привязанностью и любовью.

Нас переполняют эпигенетические тайны – «живой коллаж» наших предшественников, как говорит моя подруга М. Мы сохраняем фантомные привычки, жесты, фобии, недостатки и таланты. Однако наследственность не сводится к приговору или освобождению для будущих поколений. Далекое прошлое может жить и упорно сохраняться в нас, и вместе с тем каждый из нас – особенная и неповторимая личность, мы принадлежим только себе.

Возможно, я потеряла семейные нити, но во мне жива модистка. Портниха. Я сшиваю имена и украшаю историю вышивкой событий. На протяжении многих лет я выражала уважение к предкам в колыбельных на идише, ханукальных свечах, колеблющихся звуках еврейских молитв, седере светских социалистов и Аггаде, что отдает дань мировому пролетариату. Так или иначе плот, несущий тысячелетние традиции ашкеназских евреев из Восточной Европы, проложил путь через мою жизнь.

Когда мой муж запевает «Коль Нидрей»[16], по моему телу прокатывается дрожь. Но от «God Blessed Our Love»[17] и «Let’s Get It On»[18] в его исполнении – тоже.

Я нередко размышляю о том, как это – писать о семье, если в моих собственных мыслях о родственной близости трудно разобраться.

Я не верю в память крови и культурный детерминизм ДНК, но верю в преемственность поколений. Я считаю, что все мы – результат событий. Чем больше я об этом думаю, тем более разумным это выглядит. Тем лучше я понимаю, что существую потому, что кто-то другой так ловко боролся, рисковал, переезжал с места на место, сопротивлялся, трудился, творил, часто на грани выживания, презрев теорию вероятности. Я рождена от других людей и благодаря им, и нигде это не кажется мне настолько верным, как в размышлениях о моих предшественниках в литературе и искусстве, о длительном импульсе и сложной истории происхождения, которая напоминает мне о том, что я не сейчас возникла. Меня опутывают слова и образы, которые я принимаю как родню. Перефразируя слова поэта Джерико Брауна, можно сказать, что я считаю себя преемником традиций, хотят того или нет их носители.

Как замечает поэт Росс Гэй, в этой преемственности, в напоминании о том, что мы от кого-то происходим и после нас кто-то будет, есть «некая двусмысленность губительной для мира, отвратительной, бредовой капиталистической фантазии об индивидууме». Мантра преемника, должника: «О черт, и всё это свалилось на меня. Всё мне на голову. Ох. Ну спасибо!»

Праздник, или ритуал, Суккот завершается на восьмой день с заходом солнца, после чего шалаши разбирают. Осенью 2020 года моя свекровь скоропостижно скончается во время пандемии – через неделю после Суккота, который она провела, казалось, вполне бодро, – и оставит нам прекрасную, универсальную идею о том, что значит быть преемственной, обязанной прошлому, надежной семьей. Не застывшим, неизменяющимся артефактом. Не той, что выражается в победном списке достижений. (Она всегда говорила: Не старайтесь выглядеть хорошими и не волнуйтесь за свои успехи. Не волнуйтесь из-за того, что вы что-то сделали и чего-то не сделали. Я все равно вас люблю.) Не той семьей, которая служит актом