законах, о Большой коалиции, деле журнала Spiegel[312], войне во Вьетнаме и смерти Бенно Онезорга. В этом отношении Лефевр ничем не отличался от Руди Дучке, который в 1978-м, за год до смерти, признался: «Стыд, которым эти события тяготили мою христианскую совесть, был так велик, что впредь я отказался читать документальные свидетельства о эпохе нацизма, удовлетворившись общим пониманием ситуации: мне стало ясно, что победа и господство НСДАП, как и развязывание Второй мировой войны, неотделимы от союза этой партии с толстосумами (монополистическим капиталом)»[313].

Нередко мощный размах студенческих беспорядков объясняют тем, что в немецком обществе существовал заговор молчания вокруг нацистского прошлого. Верно как раз противоположное: нежелание видеть реальность, характерное для участников молодежных волнений 1968 года, коренилось в их бегстве от постоянно всплывавшей и обретавшей все более четкие контуры темы преступлений, совершенных немцами. Студенческий протест предпочитал блуждать в потемках беспамятства еще и потому, что в публичном пространстве и, благодаря государству, в школах все оживленнее обсуждалась информация об истреблении евреев. В 1963—65 гг. во Франкфурте проходил крупнейший процесс по делу палачей из Освенцима; были возбуждены и сотни других дел против нацистских преступников. После того как преступления немцев во времена национал-социализма стали предметом общественной дискуссии, проблема уже не могла быть решена посредством обычной смены поколений.

Интерес к недавнему прошлому Германии проснулся лишь в начале 1960-х годов, а в полной мере – к их середине. В 1961-м, когда мне было 14 лет, из вечерней лекции в христианском скаутском лагере я узнал о расстреле 33 тысяч евреев в киевском Бабьем Яре. Предводитель скаутов зачитывал у костра свидетельства выживших. Позже моим просвещением занимались молодые учителя, близкие к ХСС. В школе мы читали «Анатомию государства СС», «Лес мертвецов» Эрнста Вихерта, а в старших классах регулярно смотрели на уроках фильмы Эрвина Ляйзера о правлении Гитлера, варшавском гетто и лагерях смерти. Мы ходили на спектакль об Освенциме по пьесе Петера Вайса «Дознание. Оратория в одиннадцати песнях»; помню, как один из учителей пошел с нами в театр, а другой замахал руками: «Такое на сцене вообще нельзя показывать!»

В те годы во многих немецких семьях разыгрывалась одна и та же сцена: «Вы это знали! Вы должны были это знать!» Сегодня иногда говорят, что три ветви государственной власти – парламент, правительство и суд, – сделали слишком мало для разоблачения национал-социализма. В действительности они сделали гораздо больше, чем могло вынести немецкое общество. Во многих домах обычный семейный ужин часто кончался скандалом. Родители – что бы они на самом деле ни знали, как бы ни вели себя в прошлом, – обнаруживали полную беспомощность. Растерянно молчали, приходили в ярость, изворачивались. Внезапный конфликт, застигший семью посреди милого немецкого благоденствия, их обезоруживал. Когда-то бывшие восторженными юными нацистами, теперь они стали демократами, «неодемократами», как называл их Левенталь, – не самыми стойкими, но все же… К Национал-демократической партии Германии они симпатий не питали.

1968-й: год процессов над нацистскими палачами

Начиная с 1960 года сотни прокуроров, сотрудников криминальной полиции и судей ФРГ занимались расследованием нацистских преступлений. В одном только 1968 году прокуратуры страны возбудили 2307 уголовных дел против предполагаемых нацистских палачей. В том же году немецкие суды присяжных вынесли в процессах по этим делам более 30 обвинительных приговоров: обвиняемыми были 117 человек, в 23 случаях они были приговорены к пожизненному заключению. Если взять за точку отсчета 1954 год[314], то число процессов над нацистскими преступниками в 1968-м было больше, чем в любом предыдущем или последующем году.

Начиная с 1963 года – и на протяжении всего следующего десятилетия – непрерывно, каждый рабочий день, зачастую одновременно, проходили открытые слушания дел и выносились приговоры в связи с преступлениями, совершенными в следующих местах: Хелмно, Белжец, Собибор, Треблинка, Маутхаузен, Гузен, Варшавское гетто, Гродненское гетто, трудовой лагерь в Дрогобыче, лагеря Службы безопасности (СД) в Софии и Скопье, Салоники, Белград, Львов, Тарнополь, Станислав (ныне Ивано-Франковск), Коломый, Пшемысль, Тарнов, Хрубешув, Скаржиско-Каменна, Рабка-Здруй, Закопане, Краков, Новы-Сонч, Милик, Жежув, Хелм, Горлице, Белосток, Могилев, Гаага. Одновременно были предъявлены обвинения и вынесены приговоры полицейским 101-го, 306-го (Люблин) и 309-го (Белосток) батальонов, а также военнослужащим полевой жандармерии в Могилеве, Ченстохове и Комарове; сотрудникам областных комиссариатов в Лиде и Ковеле; руководителям СС и полиции в Кракове; членам немецкой самообороны в рейхсгау Данциг-Западная Пруссия; сотрудникам уголовной полиции (РСХА) и СД за использование «душегубок»; врачам, применявшим эвтаназию, и убийцам военнопленных. Параллельно суды рассматривали пять дел, имевших отношение к лагерю Заксенхаузен и входившему в его состав лагерю смерти Либерозе, а также знакомили немецкое общество с дальнейшими результатами расследования преступлений, совершенных в Освенциме. Изо дня в день западные немцы видели, что убийцы были самыми обычными, рядовыми и во всем остальном безупречными гражданами. В прессе публиковались подробные отчеты. Stern еще в 1965 году опубликовал большой репортаж под заголовком «Убийцы ничем не отличаются от нас с тобой»[315].

Если сегодня спросить представителей поколения-68 о том, что тогда происходило, выяснится, что они не помнят ни одного из этих процессов. Напротив, им навсегда запомнилось возбуждение, с которым они предавались любимому занятию: крали из магазинов шмотки, благо в те годы это было проще простого, или учились бросать камни в полицейских. К этой греховной гордости добавляется еще и память о возвышенном чувстве, когда берешь в руки самостоятельно изготовленную, только что напечатанную газету, призывающую к борьбе со злом, которое торжествует за семью морями, или «террором экзаменаторов», которые находятся рядом.

Учитывая масштабы преступлений, можно сказать, что следственные органы и суды Германии работали слишком медленно, но немцам, жившим тогда в ФРГ – включая студенческую молодежь, – они открыли много, нестерпимо много.

Прокуроры, руководившие следствием по делам нацистов, были молоды. Как правило, они принадлежали к тому же «промежуточному поколению», что и Хельмут Коль, – иначе говоря, к тем, кому сегодня около восьмидесяти. Воли к расследованию преступлений у них было достаточно, но им не хватало поддержки общества, публичного одобрения, причем в первую очередь со стороны молодых немцев. Это подтверждает в наши дни любая беседа с тогдашними работниками органов государственного обвинения. В 1981 году, начиная заниматься историей национал-социализма, я обратился к прокурору Дитриху Кульбродту из Гамбурга. Меня интересовало «дело об эвтаназии», возбужденное против бывшего министра земли Гамбург Курта Штруве (члена СДПГ, ранее – НСДАП) и пастора Фридриха Ленша, директора евангелической лечебницы для душевнобольных в Альтерсдорфе. В случае Ленша суд отказался принять дело к производству, в случае Штруве уже