поднялся студенческий представитель Генрих Керлен, который сказал: «Мы разделяем глубокую скорбь американского народа. Президент Кеннеди стал для нас символом стремления к свободе не только Берлина, но всего свободного мира. Его пример обязывает».

На мемориальной церемонии в аудитории Макса Каде Свободного университета, организованной студенческим парламентом, председатель Генерального студенческого комитета Вернер Гебауэр сообщил о «полной растерянности» студенчества. Гебауэр был избран на этот пост левым меньшинством после свержения Эберхарда Дипгена[302].

Вечером 22 ноября во Франкфурте состоялось сравнительно скромное траурное шествие, организованное ССНС, клубом «Вольтер» и кабаре «Майнцы» (Die Maininger). Адрес с выражением соболезнования, прочитанный перед генеральным консульством США, гласил: «Выстрелы в Кеннеди были выстрелами в человечность, выстрелами в политику здравого смысла. В Германии Кеннеди обрел друзей и соратников не только как личность, но и как представитель новой мирной стратегии»[303]. Семья Кеннеди, Элвис Пресли, Мэрилин Монро, джаз и, тем более, рок-н-ролл являли собой полную противоположность привычному, варившемуся в собственном соку «миру Аденауэра», где ориентирами служили церковь, воскресный кофе в кругу семьи, совместный просмотр научно-популярного фильма, туристическая поездка в Италию, нейлоновая рубашка и небесно-голубой «Опель-Рекорд».

Стремительное военное вторжение во Вьетнам и ковровые бомбардировки северовьетнамских городов, начатые преемником Кеннеди Линдоном Джонсоном, поставили под вопрос государственную политику солидарности с США. Одного этого было достаточно, чтобы охладить чувство восторга, которое Америка внушала молодежи. Кроме того, как справедливо заметил Эрнст Френкель, «ожидания были слишком высоки», – именно поэтому резкая перемена в отношении студентов к Америке «приняла столь ошеломительные формы»[304]. Она была следствием испуга, внутреннего смятения и отвращения, которые вызвала война во Вьетнаме. Поворот к антиамериканизму происходил как неконтролируемая, нервная – сначала медленная, а затем все более ускоряющаяся – езда задним ходом. Важно, однако, что колея, в которую попали тогда молодые люди, была хорошо накатана их родителями.

1 декабря 1965 года несколько западноберлинских газет призвали собрать пожертвования для американских семей, «которые оплакивают погибших во Вьетнаме мужей, отцов, сыновей и братьев». На собранные средства предполагалось отправить каждой такой семье «копию Колокола свободы[305] с особым посвящением», изготовленную на Королевской фарфоровой мануфактуре. Это предложение вызвало едкую реакцию со стороны леворадикальных активистов, в ту пору еще немногочисленных. Они его повторили, но направили против собственной страны: потребовали провести такую же благотворительную акцию в пользу близких родственников американских солдат, павших на войне с гитлеровской Германией. Спустя три месяца, в феврале 1966 года, 500 молодых демонстрантов пришли к Американскому дому в Западном Берлине, который тогда еще не охранялся. Их протест против войны во Вьетнаме был выражен мило и трогательно: в знак траура по скомпрометированному кумиру они приспустили на мачте американский флаг и бросили в здание несколько яиц. Пресса «фронтового города» немедленно разразилась воплями: «Скандал!» Тогдашний правящий бургомистр Вилли Брандт по всей форме просил прощения у американского коменданта города[306].

Бегство от нацистского прошлого

Всего год спустя журнал konkret в статье под заголовком «СС во Вьетнаме», набранном вперемежку обычным и руническим шрифтом, рассказал читателям об американском «отряде убийц, нисколько не уступающем», как было написано в редакционной колонке, «спецподразделениям СС». Исторически безграмотная редакция журнала, рассуждавшая об «американских эсэсовцах», добилась тем самым весьма существенного эффекта: впредь ни им самим, ни их читателям уже не нужно было вспоминать о гиммлеровских айнзацгруппах, которые летом и осенью 1941-го, т. е. на протяжении каких-нибудь нескольких месяцев, расстреляли более миллиона беззащитных людей, в первую очередь евреев, – включая и сотни тысяч детей[307]. Антиамериканский ресентимент победил. Теперь, читая газеты, ветераны вермахта могли от души ворчать: «Мы стали попросту американской колонией!» А поскольку их дети, поколение-68, были воспитаны в том же духе, им уже ничего не стоило перейти к формуле, которую вскоре предложил Бернд Рабель, назвавший Германию «рабыней НАТО». Требования ССНС «разгромить» НАТО и «вывести из страны американские оккупационные войска» не заставили себя ждать[308].

Характерна одна из тогдашних карикатур: дюжие немецкие рабочие и крестьяне загоняют тощего янки в Северное море, точнее, в Гельголандскую бухту. И если немецкая первобытная орда вооружена дубинами, вилами, архаичными длинноствольными ружьями с примкнутыми штыками и размахивает красным знаменем с серпом и молотом, то изгоняемый американский плутократ имеет отчетливо выраженный крючковатый нос[309]. Уже в феврале 1967 года, через месяц после появления статьи в konkret, Макс Хоркхаймер говорил о «сомнительном антиамериканизме», который его отталкивает в новых левых. Жизненный опыт подсказывал Хоркхаймеру, что от их политической позиции недалеко до «сочувствия тоталитаризму»[310].

Лозунг «США-СА-СС», направленный против войны во Вьетнаме и ставший невероятно популярным в конце 1967 года, был внутренне двойственным, поскольку служил как самоидентификации, так и дистанцированию, – неотъемлемые признаки любого конфликта поколений. Новая магическая формула давала молодым немцам свободу. Она, безусловно, еще указывала на преступления отцов, однако переносила акцент на злодеяния, совершенные другими, придавая нацистским преступлениям универсальный, вплоть до полной недифференцируемости, характер и вытесняя их из национальной повестки, – к тому же очень далеко, за океан. Теперь бунтари получали право погрузиться с головой в контрпросветительский псевдопротест. Центральную проблему собственной страны они проецировали на Вашингтон. От Освенцима было удобно отгородиться, обличая массовую резню в Сонгми, унесшую жизни 503 мужчин, женщин, детей и стариков. Ничто не мешало орать: «Эл-Би-Джей[311], сколько ты сегодня убил детей?» (LBJ – how many kids did you kill today?) Интерес к подробностям истории нацистского правления внезапно испарился. Появилась масса листовок, где отдельные лица или целые политические системы назывались «фашистскими», но не было ни одной, которая сообщала бы о многочисленных процессах над нацистскими преступниками, шедших в то время по всей стране, и призывала прийти на подобный процесс. Это умолчание длилось вплоть до конца 1970-х, а применительно к особо тяжелым случаям и позже. Единственным исключением была демонстрация по поводу освобождения в декабре 1968 года Ханса-Йоахима Резе, который, работая при Гитлере судьей «народного суда» (Volksgerichtshof), вынес 231 смертный приговор. Однако и эта демонстрация, вписавшаяся в кампанию против классового правосудия, имела целью лишь делегитимизацию западногерманской судебной системы.

Как мало задумывались об этом вытеснении инициаторы студенческих волнений, причем не только тогда, но и по прошествии многих лет, свидетельствуют высказывания Вольфганга Лефевра в ходе встречи экспертов, проведенной в 1988 году Свободным университетом. Темой встречи было «значение дискуссии 1960-х годов о фашизме». В двух своих получасовых выступлениях Лефевр ни разу не произнес словосочетания «нацистские преступления». Не упоминая, как и раньше, тягостных фактов, боясь исторической правды и предпочитая ей привычную амнезию, он говорил о чрезвычайных