багряное пятно. Я тронул ее запястье. Кожа была теплой, я ощутил слабеющие импульсы.

— Телефон есть? — бросил я через плечо, я все еще не знал ее имени. — Звони в «скорую», срочно!

Я решил не трогать Веру до приезда медиков. Оставив ее как она сидела, я вернулся к Яблочку. Та к этому времени заканчивала разговор с дежурным «Скорой помощи». Убрав трубку в карман, она подняла на меня влажные от слез глаза:

— Что с ней?

— Она жива. Давай отойдем, — предложил я, увидев, как Яблочко пытается через мое плечо заглянуть в салон. Она спросила:

— Ты милицию вызвал?

— А зачем? — удивился я. — Туда врачи позвонят. Как раз сейчас и звонят, наверное. Ну, или жильцы уже вызвали.

Она схватила меня за рукав куртки, сжала запястье так, что побелели кончики ее пальцев:

— За что они нас? Что мы им сделали?

— Ты — ничего, — вздохнул я. — Им Вера нужна была. А тебя они решили прихватить, чтобы лишнего свидетеля не оставлять.

— Свидетеля?

— Конечно. Отвезли бы вас куда-нибудь в лес, там бы и порешили. Ну, потом закопали бы, возможно. А возможно, и не стали бы... Тебе сегодня здорово досталось?

— Хватило. — Слабая усмешка.

— От которого из них?

— Он еще спрашивает! — Яблочко нервно улыбнулось. — Твоя машина меня и ударила.

Я посмотрел виновато, исподлобья:

— Злишься на меня?

Она прижалась щекой к моей груди:

— Дурацкий вопрос, Ванечка!

...Вой сирен раздался, когда я закончил беглый осмотр своей «старушки». К моему огромному облечению и удивлению, транспортное средство мое пострадало слабо: смята была левая сторона капота, отсутствовала фара и решетка радиатора. Но движок «голубки» весело заурчал, стоило мне лишь повернуть ключ. С довольным видом я выключил зажигание и вышел из машины.

С подножки подъехавшего «уазика» соскочил Дубровин. Увидел меня и фыркнул:

— Ну, конечно! Правильно Михайлов со мной спорить не стал — иначе проиграл бы червонец.

— О чем спорить собирались? — осведомился я.

— О том, увидим мы тебя здесь или нет... Ну что? Скажешь, опять они друг друга перестреляли? То есть без твоего участия.

— Да ты, Дуб, просто ясновидец! — проговорил я с восхищением. — Как всегда, все — в цвет!

— Правда? И от инфаркта сегодня никто не помер?

Я развел руками:

— Нет, к сожалению. Наверное, просто не успел — я застрелил его вовремя.

— Кого?

— Не знаю. Какого-то Пузыря. Там он, с той стороны машины лежит.

— Что с остальными?

— Хлопоненко ухлопал сначала какого-то Глюка, а потом и себя нечаянно.

— Хлопоненко? Клоп что ли?!

— Ага, — простецки ответил я. — Вон валяется, сердечный. Пойди взгляни в последний раз. А то, может, молитву прочтешь какую, если знаешь...

— Негоже, Иван, — Дубровин поморщился с серьезным видом. — О мертвых — либо хорошо, либо ничего.

— А я о нем вообще молчу. Недостоин он моих воспоминаний.

— Ну что ж, давай все подробно: как ты здесь оказался и с какой целью, зачем им понадобились девушки и так далее.

— С удовольствием. Тем более что у меня и свидетель имеется, который слова мои подтвердить сможет. Это одна из потерпевших. Начинать прямо сейчас?

Дубровин слабо пожал плечами. Подошел Михайлов.

— Позвольте ваш пистолет, Панин, — попросил он.

Я вручил ему оружие. Он понюхал дульный срез и удивленно спросил:

— Чистый?

— Конечно. Я из этого стрелял, — вынул я из-за пояса и протянул ему ствол Глюка.

— Опять у бандюков отобрал! — усмехнулся Дубровин. — А из своего-то что не стреляешь? Для кого бережешь?

— Для кого надо, для того и берегу, — отмахнулся я, вкладывая пистолет в кобуру. — Девственник он у меня еще, понял? Девственник! — И я любовно погладил рукоятку своего обожаемого «Walther».

— Ты, Иван, почему обманул меня вчера? — неожиданно спросил Дубровин.

— Не понял.

— Когда заявил, что не знаешь женщину, которая у Джоева на хвосте висела.

— Я тебя не обманывал, — я снова врал. — Вчера я действительно не знал, кто она такая.

— Ну а сегодня?

— А сегодня ты и сам, я вижу, в курсе-ракурсе. Чего тогда спрашиваешь?

— Может, ты знаешь также, кто на нее покушался?

Я кивнул на труп Хлопоненко:

— Он и покушался. Возможно, и не самолично, но приказ он отдавал.

— Как ты это выяснил?

Опять пришлось врать:

— Не выяснил — предположил Я следил за ним какое-то время, и Клоп однажды выбросил спичечный коробок. Я коробок поднял, а на нем — адрес генерала. Ну, я и сопоставил.

Дубровин вопросительно посмотрел на Михайлова:

— Клоп, хоть и успел набрать вес в своем окружении, но чтобы тягаться с сильными мира сего... Зачем ему супруга замминистра?

— Я затрудняюсь, Валерьяныч, — честно признался Михайлов.

Я тронул Дубровина за локоть:

— Ты, Дуб, пошарил бы в его карманах. Если это привычка такая, телефоны да адреса на спичках записывать, то, может, и в этот раз какой-нибудь адресок нарисуется.

Дубровин пожал плечами и, натянув резиновые перчатки, зашагал к трупу. Вернулся он, держа в руках коробок.

— Запиши, — обратился Дубровин к Михайлову, продиктовал номер. — И пробей прямо сейчас, ладно?

Когда Михайлов удалился, я посмотрел на Дубровина.

— Странно все это, — проговорил я.

— Странно — что?

— Клоп собственной персоной сюда явился. Разве нет у него шестерок?

— Последние дни в городе что-то непонятное творится, — удивил меня Дубровин. — Похоже, за бригаду Клопа кто-то решил взяться всерьез: позавчера еще четверых его людей ухлопали.

— Конкуренты?

— Трудно сказать. Сам-то Клоп жив был до сегодняшнего вечера.

— А с тихарями своими твой Михайлов разве не работает?

— Осведомители доносят, что на бандитском фронте царит спокойствие. Относительное, конечно, но никаких серьезных разборок в ближайшее время не намечалось и не намечается... Чермоевские головорезы? Но пока неизвестно точно, в городе ли они. И если в городе, то зачем им Клоп понадобился?

— Какие головорезы?

— Брось дурить, Вань! Я имел разговор с Гатчиным, и не один. Он говорит, что ты в курсе дела.

Я слабо улыбнулся:

— Головорезы в городе, точно. Как я узнал об этом, не спрашивай — не скажу даже под пыткой. А вот зачем боевикам Клоп, если, конечно, бандиты — их рук дело, я не знаю. Честно.

Дубровин с безнадежным видом махнул рукой:

— Цена твоему честному слову мне давно известна. Ты хоть здоровьем мамы поклянись — все равно не поверю.

Подошел возбужденный Михайлов.

— Валерьяныч, ты знаешь, чей это телефон?

— А вы, Михайлов, у меня спросите, — предложил я. — Вдруг я угадаю.

Две пары глаз принялись сверлить меня с нетерпеливой настойчивостью. Я предположил:

— Не Крушинского ли?

— Точно, его.

— Объявляйте в розыск, немедленно, — посоветовал я. — Да так, чтобы побольше народа об этом узнало.

И я рассказал почти обо всем, что мне