сколь и странно. Это не серия дедушкиной «Сумеречной зоны», рассчитанная на приятный озноб для зрителей всех возрастов. Но сущность внизу пока не может до неё добраться. Как не может и Хэмптон Райс, в своём безумном блуждании по ночи. Роберт Зенон пропал. В зависимости от того, что именно изучает стальную трубу, начиная от её конца, глубоко в французском дренаже, раковина может оказаться слабым местом в её обороне.

Если она зальёт в слив топливо для фонаря и бросит следом горящую спичку, огонь не будет ни достаточно горячим, ни достаточно долгим, чтобы уничтожить — или хотя бы повредить — стальную трубу. Зато пары, собравшиеся в этом тесном проходе, почти наверняка окажутся достаточно густыми, чтобы вызвать взрыв, который может разрушить дренаж и привести к прорыву, который трудно заделать — и трудно защищать.

Она возвращает канистру с топливом в кладовую и приносит два пластиковых бутыля: в одном — средство для прочистки труб, которым она пользуется редко, во втором — Clorox. В первом два действующих вещества, которые растворяют волосы и жир — медленно, но всё же; она читает этикетку, убеждаясь, что там нет аммиака, который в сочетании с отбеливателем дал бы смертельный газ. Можно.

Когда она проворачивает внутреннюю корзинку, нарушая водонепроницаемое уплотнение, и вынимает узел из раковины, шёпот слегка прибавляет в громкости — но куда сильнее меняется в тоне, становясь заметно более зловещим, будто что-то, продвигаясь вперёд, оживилось и ободрилось. Поднимаясь прямо по трубе, голоса звучат яснее и богаче оттенками, чем тогда, когда они поднимались через пол из подвала. Она почти различает несколько слов. На миг открытый слив кажется ей широким жерлом военного оружия, но затем выглядит уже безобиднее — как мембрана в конусе стереодинамика, всего лишь устройство, чтобы донести до неё прояснившийся звук. Она наклоняется к раковине и подставляет левое ухо к сливу, напрягаясь, чтобы разобрать слова в этом шелестящем хоре.

И вдруг она понимает: в шёпоте, в конце концов, нет ничего злонамеренного; напротив, в нём есть умоляющая нотка, ласковая просьба, обращённая к ней. Более того: её ценят, даже лелеют. Она нужна — так, как не была нужна никому уже три года. Её захлёстывает ощущение цели, стремление пойти туда, где она может быть полезной, где её ждёт важная задача.

Лис встаёт на задние лапы, упирается передними в её ногу и прихватывает зубами её руку, не прокусывая кожу. Укус ровно настолько острый, чтобы встряхнуть её, но не напугать. Она смотрит ему в глаза, а он издаёт тихий тревожный звук.

Не замечая, что отошла от раковины, она уже вышла из кухни и оказалась в спальне. Она стоит у дверцы шкафа — того самого, который раньше заблокировала высоким комодом.

В одно мгновение растерянность уступает тревоге. Она вспоминает Таннера Уолша, который откликнулся на зов чего-то на Рингроке. Но он тогда лунатил. Она же поддалась, будучи в полном сознании, — возможно, потому, что то, что зовёт её, находится не на далёком острове, как тогда, когда оно тянулось к Уолшу, а прямо здесь, на Лестнице Иакова.

Лис опускается на все четыре лапы. Распушив хвост, вытянутый прямой линией за ним, он мчится из спальни — на кухню.

Контроль

Ключ от лодки.

Шок от положения, в котором оказалась Либби, бьёт так сильно, что её качает на пятках. На мгновение она не может вдохнуть, а когда воздух всё-таки приходит, вдох причиняет боль. Боль под грудиной быстро разрастается, превращаясь в судорогу в животе.

Она стоит на верхнем ярусе лодочного сарая, у начала трапа, и смотрит вниз на тридцатифутовый каютный катер — полностью деревянный, самый прекрасный механизм из всех, что она когда-либо видела. На корме у него выведено имя — «Пятый день», и это загадка, которую мог бы объяснить только первый владелец, давно умерший, а потому вокруг неё родилось множество теорий. Дом и катер одной эпохи. Человек по имени Лайонел и его сыновья, Саймон и Джек, приезжают с материка четыре раза в год и швартуют своё судно на неделю, чтобы обслужить дерево, двигатель и все механические системы «Пятого дня». Катер быстрый, послушный, устойчивый в плохую погоду — и совершенно бесполезный без ключа, который запускает стационарный двигатель.

Либби по очереди стояла за штурвалом в открытой воде с девяти лет. Теперь она умеет швартоваться и управляться с каютным катером в любых условиях. Она изо всех сил заставляет себя быть лучшей во всём — от домашнего обучения до гимнастики, от вождения лодки до дайвинга и заплывов на дальние дистанции. Хотя она никогда не ожидала смерти Сары, она знала: эта женщина не останется в её жизни навсегда. Либби хотела быть как можно более готовой к тому дню, когда у неё не останется никого, кроме родителей, которым до неё меньше дела, чем до собственных профессиональных достижений; готовой опираться на себя и держать свою жизнь под контролем настолько, насколько это возможно.

И вот теперь, глядя вниз на лодку, к которой у неё нет ключа, она вспоминает то, что когда-то прочла: Не было гвоздя — подкова пропала, не было подковы — конь пропал, не было коня — всадник пропал. Это верно, но без надежды всё пропало — а она не собирается сдаваться.

Дверь человеческого роста между причалом и лодочным сараем нельзя запереть изнутри. Одно из оставшихся порождений может идти по её следу — возможно, уже сейчас поднимается по ступеням на причал.

Она нажимает кнопку, поднимающую большие секционные ворота со стороны озера.

Помимо большого прекрасного деревянного каютного катера, в широком швартовочном месте стоит двенадцатифутовая лодка с подвесным мотором. Для неё ключ не нужен — нужна только сила, чтобы дёрнуть шнур стартера.

Пока ворота со стороны озера поднимаются, она спешит по трапу вниз, к плавучему причалу.

Она не из тех, кто сдаётся. Никогда. Если бы она собиралась сдаться, она сделала бы это в первые семь лет своей жизни — до милой Сары, — когда родители были ещё более отстранёнными, чем здесь, на Оук-Хейвене. В те годы Либби отдали на попечение Клариссы, которая считала титул «няня» оскорблением. Двадцати-с-чем-то-летняя «специалист по уходу за детьми», Кларисса получила какую-то степень, которая впечатлила Франческу и Роли. Она верила в силу прикладной психологии — как она, улыбаясь, говорила, — «чтобы превратить самого упрямого маленького дикаря в образцового гражданина». Любой диктатор с многочисленными политзаключёнными высоко ценил бы Клариссу за умение психологически пытать, хотя временами она не гнушалась