Она тянется к сливной решётке.

Пять тысяч на пять тысяч лет — и ещё пять тысяч сверху. Кто знает где, зачем, как долго? Узнаешь, что это такое, — пожалеешь, что узнал.

Она оставляет решётку как есть и ставит галлонную канистру прямо на неё, а сама отступает от раковины, чтобы обдумать варианты.

К лодочному сараю

Лодочный сарай стоит в сотне ярдов от дома — примерно на длину поля для американского футбола. Либби бесчисленное количество раз пробегала это расстояние; иногда — раскинув руки, подражая птице в полёте. Сейчас она то сбивается с шага, то шарахается в сторону, снова и снова — как игрок, который лавирует, уходя от захватов, но колени у него ни к чёрту, — и продвигается рывками, потому что темнота больше не та темнота, которую она знала всю жизнь: теперь она чужая, как чернильно-чёрный кратер на несолнечной стороне Луны. Ветер холоднее, чем должен быть в это время года; дождь будто пощёлкивает по лицу, словно это не дождь, а ледяная крупа, — или, может быть, холод не в ночи, а в ней самой, поднимается из костного мозга. Налетая с озера, шквал трясёт дубы, и они тарахтят так, будто с их ветвей свисают, качаясь, скелеты повешенных — целые мобильные конструкции из костей; и каждый новый всплеск этого лязга — или может им быть — предупреждение об атаке, потому что в этом мире, который переделывают заново, в деревьях могут прятаться чудовища.

Она откинула капюшон ветровки, чтобы слышать любой звук, который мог бы подсказать близкую опасность. Но ночь — сплошная какофония воя ветра и всего, что швыряет и трясёт буря; а она сама шумит больше, чем хотела бы: никак не может перестать хватать ртом воздух — и от бега, и от ужаса, — ноги грохочут по земле, расплёскивают лужи. Если и прозвучит какой-нибудь верный знак — рычание, шипение, ненавидящий крик, — ей вряд ли удастся вычленить его из буйства стихии вовремя, чтобы спастись.

Сара мертва. Сара мертва. А если в каком-то смысле она ещё жива и способна осознавать, значит, она хуже чем мертва — слита с демонической сущностью, спаяна с ней ради целей, которые невозможно представить. Мертва или нет — Сары больше нет. Этот факт невыносим, нестерпим, непреложен. Франческа ушла. Роли ушёл. После семи лет на Оук-Хейвене Либби не к кому обратиться, кроме незнакомцев на материке.

Буря ещё не исчерпала молнии: она выпускает свои стрелы целыми колчанами; при каждом вспарывающем небо разряде дубы вздрагивают и подпрыгивают, по земле пляшут чужие формы — быстрые, как кошки, и ещё быстрее, — в основном тени, да, но, возможно, не одни лишь тени. Отскакивая эхом по роще, молнии заставляют Либби ждать, что её вот-вот схватят, пронзят, грубо оседлают и сожрут, — или что земля распахнётся под ногами и она провалится в логово, как у паука-ловца с крышечкой. Хоть она и держит дробовик обеими руками, в панике она забыла почти всё, чему её учили. Даже если в смертельной минуте она вспомнит, что делать, уверенности у неё нет: хватит ли оружия, чтобы остановить то, что может за ней прийти.

В ночи вырастает белый прямоугольник — словно часовня без шпиля и без витражей: лодочный сарай. Когда молния, вспыхивая, дрожит, восемь ступеней к соседнему причалу кажутся падающими одна на другую, доминошной цепочкой. На верхней ступени Либби поворачивается и смотрит назад, сквозь рощу, к дому — и с изумлением обнаруживает, что держит дробовик с пистолетной рукояткой так, как её учили; и удивляется — но не успокаивается, — что за спиной у неё нет ни одного зверя с непостоянной биологией. Порождения франческова слияния где-то там, в ночи; они в отчаянной спешке ищут, потому что времени у них мало. Дом вдалеке светится не обещанием убежища, а как святилище древнего, безжалостного бога, и леса вокруг — с привидениями.

Либби торопится по настилу: слева — лодочный сарай, справа — озеро, чёрное и такое огромное, словно океан. Только теперь она понимает, что плачет; глаза жжёт соль слёз. Ей стыдно, что она рыдает не только по Саре — и совсем мало по родителям, — но и по себе самой почти так же, как по потерянной подруге. Она понимает: даже если она выберется отсюда и переживёт эту ночь, даже если то, что на Рингроке, удастся уничтожить, то обещающее будущее, которое было её будущим, исчезло навсегда. Сейчас не время думать глубоко — ей нужно сосредоточиться на выживании, — но она не может не быть собой: она девочка, которая всегда думает. Ей уже ясно: в значительной степени её будет определять тот факт, что её мать и отец были учёными, стоявшими во главе этого проекта, среди тех, чья гордыня едва не уничтожила мир — если только ещё не слишком поздно его спасти. Человеческая натура такова, что, глядя на ребёнка, видят грехи родителей — если действия родителей привели к чудовищным страданиям и массовой смерти.

Лодочный сарай они никогда не запирают. Уверенная, что все порождения, родившиеся из распада франческова слияния, остались позади, Либби переступает порог, тянет дверь на себя, закрывает и на ощупь ищет выключатель на стене. Из конусных плафонов, свисающих на цепях с потолка, падают круги света. И только когда из темноты проступает каютный катер, Либби понимает, что не сможет запустить стационарный двигатель. Ключ был в кармане пальто Сары.

Зов

У кухонной раковины Кэти прислушивается к полушёпотному хору какого-то обитателя — или целой орды, — который, должно быть, зародился глубоко в горошковом гравии французского дренажа, но, кажется, подбирается ближе: теперь он идёт вспять, поднимаясь по стальной трубе.

Каким бы ни было то чрезвычайное событие, что произошло на Рингроке, осада Лестницы Иакова рано или поздно закончится. Всё разрешится. Нормальная жизнь вернётся. Кэти нужно лишь переждать, остаться в живых — и она получит свою жизнь обратно. Ей надо учиться у лиса, который по-прежнему спит в углу кухни, учиться у всех стоических животных, верить, что, несмотря на то зло, которое люди способны творить — или которому способны способствовать, — этот мир, выкованный из пустоты и с такой фантазией вылепленный до мелочей, устроен правильно и выдержит. Ей нужно сохранять спокойствие, доверять — как доверяет лис, — и прикончить к чёрту любого человека или любую штуку, что попытается её убрать.

Неизвестное присутствие в подвале, вероятно, столь же враждебно,