— Не было тебя тут, Дим, — медленно произнесла Вера. — Не было. Я не могла тебя не заметить.

Он покачал головой, лёг и тут же отвернулся к стенке:

— Ложись спать, — буркнул он, и тон его был усталым, чуть раздражённым. — Это просто сон.

Но это не было сном. Внутреннее знание било точно — и по разуму, и по душе. Это не бред, не галлюцинация, не переутомление. Это было.

Вера не легла спать. Только присела на самый край кровати, подальше от Димы, и до утра смотрела перед собой, понимая, что всё ещё слышит за стеной какие-то звуки — осторожные, потаённые. Ночь застыла — липкая, как мрак в подвале, с тишиной, которая звенела в ушах.

Может, Дима просто лёг поближе к стене, и она до него не дотянулась? Сомнение шевельнулось в Вере, как застарелая заноза: может, она действительно всё придумала? Может ведь такое быть?

Или он был в другой комнате, а потом за её спиной прошёл в спальню? Но звук его шагов она бы узнала — это ведь тяжёлые, мужские шаги, знакомые до мелочей. А тут — ни звука, ни дыхания, ни скрипа пола.

Или он тоже это слышал, но не знает, как себя вести? Как тогда, после Петра, когда он молчал, избегал взглядов. Когда делал вид, что ничего особенного не случилось. Может, ждёт утра, чтобы самому посмотреть?

Или хочет свести её с ума? Эта мысль вспыхнула ярко и погасла, оставив послевкусие — шипящее, как перекись на живой ране. Что же, у него получается.

Шерлок сидел рядом с Верой на кровати, вперив взгляд в дверь, и периодически тихо ворчал — так, что шерсть на его загривке немного приподнималась. За стеной что-то было. Что-то живое, однозначно. Не ветер. Не старый дом. Не иллюзия. Что-то — или кто-то. Вера слышала, как гремит посуда, как падают с полки книги, как что-то двигается по полу.

Только бы дождаться момента, когда рассветёт — и она встанет, проверит и убедится, что это просто какой-то зверёк. Надежда — хрупкая, натянутая, как тонкая нитка на краю бездны, ещё жила в ней.

И через пару бесконечных часов, в которые Вера так и не смогла сомкнуть глаз, всё наконец затихло.

Как только где-то вдалеке пропел первый петух.

Глава 12. Мать

Марта слышала шум из соседнего дома той ночью. Сквозь сон — обрывками, порывами ветра. Ей хотелось думать, что она не вышла, потому что не сомневалась в Вере, надеялась, что та справится, что разберётся, что сильная… Но нет. Марта просто не нашла в себе сил открыть дверь.

Знала, что увидит. Он будет стоять на крыльце — тот, кого она боялась, ненавидела и всё равно продолжала любить. Будет тянуть к ней холодные ладошки, в которых всё ещё осталась та детская мягкость. Будет жалобно повторять то, что говорил в самый последний миг в тот самый страшный день — ту фразу, что вгрызлась в Марту и с тех пор жила внутри неё, пульсируя в глубине с каждым ударом сердца.

Прошло двадцать лет, но боль не притупилась. Она затвердела — и не давала забыть, а Марта так и не научилась не слушать то, что он говорит. Не в силах была заглушить в себе мать, даже если это значило раз за разом возвращаться в ту самую точку. Слава Богу, днём он всегда молчал, но стоило солнцу коснуться горизонта, стоило ночи сделать первый шаг — и всё начиналось заново.

Марта, слыша грохот из соседнего дома, сразу поняла, что к чему, и кто это устроил. И тут же почувствовала, что в душе что-то впервые за много-много лет шевельнулось. Сначала медленно, неохотно, а потом — всё сильнее и злее, будто внутри неё барахталась она сама, забытая и похороненная под несбывшимися надеждами много лет назад.

А потом — резко, как от толчка, — Марта встала с кровати, порылась в ящиках, доставая вещи с дрожью, но без сомнения, и нашла, что ей было нужно — всё то, что она когда-то приготовила, но так и не решилась использовать. Всё то, что хранилось не как защита, а как последняя грань.

А теперь — пора.

Было очень раннее утро, когда Марта подошла к крыльцу и постучалась. Серое, липкое, полубессонное — не утро даже, а выдох ночи, когда мир ещё не проснулся, но уже не спит. Дома выглядели слепыми, туман висел между ними, и сквозь него с трудом проступали очертания крыш, заборов, верхушек деревьев — всё было погружено в затянувшуюся паузу.

Дверь открылась, и на пороге возникла Вера — бледная, с красными от переутомления глазами. В её взгляде читалась усталость — та, что уже не прячется, не прикрывается ни словами, ни масками. Вера смотрела так, как смотрят те, кому всё уже осточертело до края, до горечи.

— Я знаю, что тут было ночью, — шевельнулись губы Марты. Слова вышли не громкими, но весомыми. — Пойдём, если хочешь разобраться.

Вера ничего не переспросила, не уточнила, не сморщилась в недоумении — просто пошла. Они вдвоём медленно двинулись к дальней стороне села. Шли в молчании, в котором звенело далёкое тявканье собак, и тихий, но цепкий скрип земли под ногами. Говорить не хотелось, обсуждать — тоже. Молчание было не просто комфортным — оно было необходимым.

Марта видела, что Верина душа застыла на самой границе отрицания и принятия, но не может сделать финальный шаг: ни туда ни сюда. И, казалось, Марта вела её туда, где у Веры не осталось бы шанса выбрать, во что верить.

Вера какой день в селе? Пятый? И ещё сомневается. И ещё жива. Удивительно — такого ещё никому не удавалось.

Марта не родилась в этом селе. Вышла замуж за местного парня, приехала сюда в начале девяностых, родила сына. Всё, о чём мечтала, у неё было. Не в изобилии, но в полноте.

А потом село всё отобрало.

Когда они подошли к нужному дому, Марта потянулась к карману растянутой кофты, сквозь ткань проверила — всё на месте. Потом она повернулась к Вере:

— Ты подумаешь, что я сошла с ума, но не останавливай меня, — сказала она.

Вера смотрела на неё непроницаемым взглядом. В первый день она задавала много вопросов, во второй — наблюдала, и в глазах её скользило сомнение, в