было не в товарах. Дело было в общении. Они снова учились радоваться простым вещам, торговаться не из нужды, а ради удовольствия.

А потом на прилавках начали появляться настоящие чудеса.

Густав-пекарь, сияя от гордости, вынес несколько караваев своего нового «Янтарного хлеба». Его тут же расхватали, и он, смущенно улыбаясь, побежал в пекарню за новой партией.

Старый Йонас устроил свою выставку. Он развесил на стене ратуши свои картины, и люди ахали, глядя на них. Они видели на холстах не свой серый, унылый город, а сказочное место, залитое золотым светом.

— Неужто это наша площадь? — удивлялась прачка, глядя на картину. — Надо же… а я и не замечала, какая она красивая, когда мокрая.

— А это я? — спросила маленькая Мия, показывая на портрет девочки с венком из осенних листьев.

— Ты, дитя, — кивнул Йонас. — Я увидел в тебе королеву осени. Держи, это подарок тебе!

Даже застенчивый Томас выставил на продажу свои поделки — маленьких, искусно вырезанных из дерева птичек и зверушек. Лина стояла рядом и так бойко их нахваливала, что к концу дня у него не осталось ни одной фигурки.

Моя кофейня тоже превратилась в ярмарочный прилавок. Я вынесла на улицу все, что успела напечь: «печенье удачного дня», «кексы для хорошего настроения». Они расходились на ура.

— Анна, дайте мне два «кекса хорошего настроения»! — попросила жена бургомистра. — Один для мужа, а второй… на всякий случай, если первый не подействует!

Атмосфера становилась все более и более праздничной. Музыканты на сцене играли веселые мелодии. Кто-то даже пустился в пляс прямо под дождем, шлепая по лужам.

— Ваша светлость! — окликнул Эрих, когда мы с Алариком проходили мимо. — Не хотите ли взглянуть на чудо-ложку? Чуть ли не сама еду в рот кладет!

Аларик подошел, взял в руки простую, но гладко отполированную ложку.

— Хорошая работа, Эрих.

— Стараемся, ваша светлость, стараемся! — просиял старик.

Граф подошел к прилавку Йонаса и долго стоял перед одной из картин. На ней был изображен его замок. Но не мрачный и зловещий, а таинственный и прекрасный, окутанный туманом, из окон которого лился теплый свет.

— Вы… — начал Аларик, поворачиваясь к художнику. — Вы видите его таким?

— Я вижу не то, что есть, а то, что могло бы быть, — ответил Йонас, и в его голосе не было ни капли заискивания. Он говорил с графом как равный, как художник с ценителем. — В каждом камне вашего замка живет история, ваша светлость. Нужно только захотеть ее увидеть.

Аларик молчал, но я видела, что слова художника тронули его.

Он подошел ко мне. На его плаще блестели капли дождя, а в глазах отражался свет сотен улыбок.

— Кажется, ваша революция проходит успешно, — граф сказал это совершенно без иронии.

— Это наша общая революция, — поправила я. — Вы тоже приложили к ней руку. И резец.

Он улыбнулся. Той самой, редкой, настоящей улыбкой.

— Можно мне что-нибудь из вашей кофейни? — спросил он. — Что-нибудь… праздничное.

Я протянула ему кусочек медового пряника.

— «Пряник простого счастья», — сказала я. — Разработан специально для хмурых аристократов.

Он взял пряник, и наши пальцы снова встретились. На этот раз никто из нас не отдернул руку.

— А вы? — спросил он. — Вы сегодня что-нибудь продали? Или только раздавали бесплатно?

— Кое-что продала, — хихикнула я. — А еще выменяла вот это.

Я показала ему маленькую деревянную птичку, которую мне подарил Томас.

— Очень красиво, — сказал он серьезно. — Похожа на вас. Такая же упрямая и летит против ветра. Нет ли к ней пары?

— Пары? — я вскинула бровь, забирая птичку из рук графа.

— Это же лебедь. Вы знали, что лебеди очень верные и любящие птицы? Они образуют пары на всю жизнь. Мне тоже нужен точно такой же лебедь! Давайте найдем Томаса. Я готов обменять пару золотых за такую чудесную работу.

— Граф, можете взять мою птичку… — я не успела договорить, уже чувствуя, как Аларик подхватывает меня под руку и увлекает в гущу ярмарки…

Глава 40

Ярмарка шумела до самого вечера. Казалось, люди пытались наверстать годы молчания и уныния за один-единственный день. Но по мере того, как небо над нашими головами из серого становилось свинцово-синим, а сумерки начали сгущаться, в воздухе повисло ожидание.

Все знали, что сейчас начнется самое главное.

— Пора, — сказал Эрих, подходя ко мне. Он был одет в свой лучший, хоть и потертый камзол, и выглядел взволнованным и торжественным. — Музыканты на месте. Хор готов. Ждем только знака!

Я посмотрела на Аларика. Он был нашим молчаливым дирижером. Согласно древним записям, именно хранитель земли должен был дать знак к началу ритуала.

— Скоро, Эрих, — ответила я. — Песню нужно петь, «когда день встречается с ночью».

Мы ждали. Торговля на ярмарке затихла. Жители медленно стягивались к сцене, образуя плотное полукольцо. Шум постепенно стих. Люди просто стояли, глядя то на сцену, где музыканты перебирали струны, то на Аларика, то на меня. Их лица были серьезными, полными надежды и затаенного страха. А что, если не получится?

Я видела этот вопрос в глазах каждого.

Дождь все так же моросил. Мелкий, холодный, настойчивый. Он был как напоминание о том, против чего мы боремся.

Аларик поднял руку.

Тишина на площади стала оглушительной. Было слышно только, как капли стучат по навесам и шипят в лужах.

Это был знак.

Эрих на сцене глубоко вздохнул, расправил плечи и обернулся к хору. Музыканты взяли первый, протяжный аккорд.

И хор запел.

Это была «Песня золотых полей». Та самая, которую они так неуверенно начинали на первой репетиции. Но сейчас… сейчас это была совсем другая песня.

'Сумрак ложится на сонные мхи,

Ветер осенний читает стихи…'

Голоса взмыли в небо. Десятки голосов, слившихся в один. Мощный, чистый, полный такой искренней, такой выстраданной надежды, что у меня по спине побежали мурашки. Они пели нетолько слова. Они пели свою историю. Историю потерь, долгого ожидания и вновь обретенной веры.

Я стояла в толпе, рядом с Фридой и маленькой Мией, и тоже пела, вкладывая в каждое слово всю свою силу. Я чувствовала, как моя магия вплетается в общую мелодию, делая ее еще сильнее.

'Ночь обещает покой и прохладу,

Но мы зажигаем свою звезду…'