- Главное - история порождает магию, интонацию, которой читателя можно заворожить, чтобы он, как в омут, нырнул в твой текст, чтобы он им дышал, чтоб не опомнился, пока не прочтет последний абзац. Почувствовать интонацию, которую история требует от тебя - это уже половина дела. Нет, не половина - три четверти, пять шестых... Существует в литературе миф, что читателя следует зацепить уже первой фразой, первым же предложением, тогда он и дальше будет читать. Есть даже книга, авторесса одна набубырила, как написать такую первую фразу, чтобы посадить читателя на крючок. Это, поверь мне, полная лабуда. Если первая фраза отличная, а вторая и третья тупые, читатель все равно книгу бросит, он же не безнадежный дурак. Писать надо не фразами, даже не страницами, а целыми эпизодами. Не по капле цедить - так сюжет быстрей высохнет, чем наполнится, а дать хлынуть течению, которое само тебя понесет. - Он встряхивает головой. - И тем не менее есть в этом мифе определенная правота. Первая фраза - это важный зачин, начало мистерии, первые такты нарождающейся симфонии. И от того, как они прозвучат, зависит все остальное.

Маревин, прикрыв веки, цитирует:

- «Был ясный холодный апрельский день, и часы били тринадцать»... Чувствуешь тайну? Разве часы могут пробить тринадцать раз?.. Или: «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов, и медленно, как бы в нерешимости, отправился к Кокушкину мосту»... Или, может быть, так. - Он, как физик, прижимает с обеих сторон указательные пальцы к вискам. -«Сторонний наблюдатель из какого-нибудь заросшего липами захолустного переулка, попадая в Петербург, испытывал в минуты внимания сложное чувство умственного возбуждения и душевной придавленности. Бродя по прямым и туманным улицам, мимо мрачных домов с темными окнами, с дремлющими дворниками у ворот, глядя подолгу на многоводный и хмурый простор Невы, на голубоватые линии мостов с зажженными еще до темноты фонарями, с колоннадами нерадостных и неуютных дворцов, с нерусской, пронзительной высотой Петропавловского собора, с бедными лодочками, ныряющими в темной воде, с бесчисленными барками сырых дров вдоль гранитных набережных, заглядывая в лица прохожих - озабоченные и бледные, с глазами, как городская муть, - видя и внимая всему этому, сторонний наблюдатель - благонамеренный - прятал голову поглубже в воротник, а неблагонамеренный начинал думать, что хорошо бы ударить со всей силой, разбить вдребезги это застывшее очарование».

Он так и замирает с оттопыренными локтями.

Что-то вроде забрезжило, но - туманно, туманно, туманно и далеко.

Нет, уже расплылось, безнадежно, не удержать.

Тем более что Дарина уже опять успела к нему прильнуть. Сегодня она не в платье, а в дурацкой желтой футболке с черной надписью «Glaz!», которая оттопыриваясь, так и притягивает взгляд к груди.

И в голосе ее настоящий ужас:

- Неужели наизусть помнишь? Ну ты даешь!..

- А что здесь сложного? И ты будешь помнить, когда писать станешь не абы как.

Она вздыхает:

- Если бы я жила в Петербурге...

Маревин выпрямляется.

- Никаких если, - он жестковатым тоном как бы перечеркивает ее слова. - Знаешь, есть у нас в писательской организации один идиот, который при каждом удобном случае заявляет, что если бы в России была демократия, то он бы уже давно написал гениальный роман. Лично президент ему, видите ли, мешает. Как мешает? Толкает под руку? Колет иголкой в зад?.. Или есть у нас другой идиот, тот много лет стонет, что тоже написал бы гениальный роман, если бы у него было пять тысяч долларов. Дескать, мог бы бросить работу и только творить...

Маревин не говорит, что фамилия первого идиота - Зимайло, а второго... м-да... а ведь уже не вспомнить сейчас, весь такой из себя, животом вперед, с цепочкой часов на пузе, как у купца... да хрен с ними обоими, в конце концов.

- Так вот, оба этих идиота не понимают: роман пишут не потому что есть демократия или пять тысяч долларов, а потому что есть сам роман. И роман пишут не потому что Красовск, Москва или Петербург, а потому что есть история, которую ты не можешь не рассказать. - Он снова цитирует: - «Столица там, где живет поэт», подцепил эту фразу в одном из журналов. И пока Виктор Астафьев жил в деревне Овсянка - это неподалеку от Красноярска - столица российской прозы была именно там. И пока Иосиф Бродский отбывал ссылку в Норинской, столица российской поэзии находилась в Коношском районе Архангельской области. Между прочим, изучал там творчество Одена. А все эти «Представь себе, я здесь одна, никто меня не понимает»... все эти томления чеховских волооких сестер: «В Москву!.. В Москву!..» - просто свидетельство творческого бессилия.

Маревин спохватывается. Что он, черт возьми, делает? Он вспоминает легенду о Гауссе, выдающемся математике, который перед чтением своей первой лекции в Геттингенском университете жутко переживал, как все это пройдет, опыта преподавания у него не было, а выйдя через час из аудитории с выпученными глазами, сказал ожидающим его друзьям: «Господа, я прочел сразу весь курс!» Вот и он, Маревин, сейчас - то же самое. Сколько слов, сколько рекомендаций обрушил на бедную девочку, сколько эмоций, сколько непонятных ей литературных аллюзий. Что она усвоит из этого? У нее в голове, вероятно, уже бешеный винегрет. Однако иначе нельзя. Дарина сейчас пребывает как бы в коробочке: семейное воспитание, школьная дисциплинарность, въевшиеся в подкорку социально одобряемые правила поведения - переходите улицу только на разрешающий сигнал светофора. Надо эту коробочку разломать, взрыхлить почву, позволить зерну дышать. Конечно, прорастать сквозь жесткий дерн трудно и больно, но, что делать, по-другому никак... Хотя в действительности тут настоящая трудность в ином. Настоящая трудность тут заключается в том, что Дарина, пользуясь его отвлеченностью, вновь прижимается, обхватывает его за плечи, тычется, словно котенок, в шею, в скулы, в щеку, чуть ли не в нос, наконец уже прямо в губы, облизывает их карамельно-приторным языком. Жвачку, что ли, какую-то прожевала? И вновь тот же безумный шепот, что как только глянула на него, сразу же поняла... ей не нужен никто, никто, только он... точно молнией обожгло... она на все согласна... слышишь?., на все, на все...