Этим утром наши ритуалы не меняются. Мы долго валяемся, нежимся с Азуром. В отличие от оборотня, дракон тот ещё соня и любит подремать, стиснув меня, словно мягкую игрушку.

— Вставайте, весть пришла С Большой земли! — в спальню залетает Лазарь с вороном на плече.

— Какая ещё, к бесам, весть? — ворчит недовольно дракон, крепче к себе моё тельце прижимает.

— Конунг едет в гости к Князю. До него дошли слухи, что проклятье развеялось, — оборотень протягивает нам свёрнутое в свиток письмо.

Азур перехватывает пергамент, и пока он читает, Лазарь меня к себе притягивает. Оставляет ласковый поцелуй на губах. Сама льну к мужу моему первому.

— Это плохо, — дочитав, выдаёт дракон и заворачивает обратно письмо.

— Почему?

— Он отберет остров у Гора. Где это видано, чтобы островом управлял зверь, — отвечает вместо Азура оборотень.

— Через сколько примерно приплывёт этот ваш конунг? — паникую я и, отлипнув от мужа, мечусь по комнате. — Нужно что-то сделать. Можно сказать, что Гор уехал за бугор. По делам.

— К полнолунию, думаю, прибудет, — задумчиво тянет дракон, переглядываясь с побратимом.

— Вы что-то задумали? — прищуриваюсь я, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

Два мужа слишком долго молчат. Хмурятся. Один даже, рыкнув, выходит из комнаты, но всё же возвращается.

— Так. Вы сейчас меня пугаете, — напрягаюсь я и подхожу к моему оборотню.

— Ты третий день сама не своя из-за слов Кощея. Ты явно поняла, как снять с Гора проклятье, но почему-то тянешь, — выдаёт Азур.

— Не торопи её, — рычит Лазарь, стискивая меня.

— Кощей сказал: есть сила, что сильнее всего на свете и способна снять проклятье. В сказках обычно это любовь, — судорожно втягиваю воздух и поднимаю глаза на мужа. — Но если эта сила — любовь, значит, моей недостаточно. Он должен полюбить меня. А раз Гор до сих пор ходит проклятым, значит, не любит.

— Ты его любишь? — хмурится Лазарь.

— Я… — опускаю голову, утыкаюсь лбом в нос мужчины. — Не только его.

Муж перехватывает за подбородок и заставляет посмотреть на него. Судорожно втянув воздух, смущённо улыбаюсь. Мне немного страшно признаваться. Страшно, что как только эти слова вылетят из меня, случится катастрофа. Или мужчины, получив своё, просто охладеют. Поймут, что никуда от них больше не денусь, и расслабятся.

— Я же говорил, ты меня полюбишь, Пихточка, — щурится самодовольно Азур и, вскочив, подходит к нам. Перехватывает из рук побратима и заставляет взглянуть на него. Довольный аки слон, глазами льдисто-голубыми сверкает. — Ну же, родная, скажи.

— Ничего говорить не буду, — бурчу беззлобно. Хочется стереть с его лица улыбочку эту наглую.

— Почему? — бровь удивлённо выгибает.

— Отстань, огнянник, — Лазарь обнимает в защитном жесте и тоже сверкает глазами.

— Ты боишься, — проницательно замечает мужчина. — Всё хорошо. Мы видим твою любовь и заботу. Только знает ли Гор о твоих чувствах, Пихточка?

— Конечно знает! — завожусь очень быстро. — Я ведь из-за этого неотёсанного неандертальца осталась. Пришла, разыскала. А вы даже дом построили.

— Нет, Вика, — останавливает моё возмущение Лазарь. — Одно дело знать и совсем другое — услышать. Словом можно убить или воскресить.

— Это и так очевидно! Разве нет? Вы перевернули всю мою жизнь. Вы сделали невозможное, не спасовали перед трудностями. Гор, ты – вы боролись за меня со мной. И, в отличие от меня, не испугались.

— Это было не сложно, — щурится от удовольствия дракон.

— Тебе — возможно, а Яга — ведьма своенравная, — фыркает Лазарь.

— Будто Кощей — самый доброжелательный колдун на свете, — хохочет Азур.

— Не отвлекайтесь, к нам конунг едет, — замечаю я, пихая мужчин.

— Да, точно, — соглашается дракон. — У нас есть несколько дней, придумаем что-нибудь. Давайте поедим сначала. Пойду растоплю печь.

Как-то незаметно мужья расходятся по своим делам. Я же остаюсь в спальне и размышляю теперь о словах Лазаря. Возможно, он прав и стоит попробовать. Признаться Гору.

Быстро переодевшись, иду к сидящему на крыльце зверю. Вот скажу и посмотрим. Медведь рёвом приветствует меня. Сгребает в свои звериные объятия, на задние лапы сажает. Тоже обнимаю, насколько хватает рук, задираю голову, в глаза заглядывая.

— Я люблю тебя, — произношу тихо.

Косолапый замирает, даже не мигает, лишь шумно дышит. Но ничего не происходит. Как я и думала, не получилось. Расстроенно прижимаюсь лбом в нос мохнатого. Аж плакать хочется от осознания того, что мои чувства не взаимны.

Медведь сильнее стискивает, весь вибрирует и тихо ревет. Будто извиняется или тоже расстроен. Хватаю в ладони его морду, опять смотрю в глаза.

— Ты самый несносный неандерталец. Грубый, хамоватый, неотёсанный варвар. Но я всё равно тебя люблю, — выговариваю и, прикрыв веки, целую в нос.

Миг. Сжимающие моё тельце тиски пропадают. Нас окутывает серебристо-голубое облачко. Отпрянув, изумлённо таращусь на метаморфозы. Вместо здоровенного бурого медведя предо мной предстаёт косматый мужчина. Мой мужчина с иссиня-чёрными глазами, кустистыми бровями и кривой улыбкой на пухлых губах.

— Так тебя, как принцессу, поцеловать нужно было?! — восклицаю я.

— Долго же до тебя доходило, — басит грубиян, рывком притягивает к себе и сминает мои губы в голодном поцелуе.

Глава 33

— А-ну руки убери! — ворчу, отбиваясь от грубых замашек мужчины, — И губы тоже!

Вырвавшись из объятий неандертальца, разворачиваюсь, чтобы гордо удалиться в чащобу лесную. Только обалдело застываю и таращусь на запущенный, но безумно красивый парк.

Вместо извилистой тропки появилась широкая въездная аллея. Вдоль аллеи живая изгородь, разросшаяся и покрытая сорняками. Где-то далеко видны высокие кованные решётки с воротами. По обеим сторонам ворот громадные бронзовые олени. Очень похожие на тех, что часто сани тягают. По середине сада большой круглый фонтан из тёмного мрамора.

— А где лес? — бормочу, вертя головой.

Гор вновь обнимает со спины, подбородок колючий на макушку кладёт и тоже рассматривает открывшийся пейзаж.

— Ты спрашивала, почему я живу в ветхой избе и в лесу. Потому что лес некогда был моей резиденцией. Моим домом. Ты сняла проклятье и вернула первозданный вид всему острову.

Быстро разворачиваюсь, боясь, что и наш построенный дом изменился, но нет. Стоит родимый.