class="p1">Лера оторвалась от меня на несколько секунд, выдохнула куда-то мне в подбородок и тихо сказала:

— Я ведь, Гена, хотела тебя просто увидеть. — Она усмехнулась, и усмешка вышла совсем не деловая, а какая-то девчачья и беззащитная. — Позвать на кофе. Спросить, как ты. А ты тут… профи. Настоящий, мать твою, профи. Спасибо. — Она улыбнулась.

Я не знал, что отвечать. Всё, что бы я сейчас ни сказал, прозвучало бы либо слишком легковесно, либо слишком банально. Поэтому я просто медленно кивнул и коснулся губами её виска — там, где у самого края волос кожа была совсем тонкой и пахла уже не парфюмом, а ей самой.

— Пойдём пройдёмся? — предложил я.

— Пойдём.

* * *

Москва встретила нас вечерним холодом. Воздух был сухой и колючий. Где-то над крышами дрожали низкие огни.

Мы вышли на набережную и пошли не спеша. Одна рука Валерии была в кармане пальто, вторая — в моей. Её ладонь была чуть прохладной.

На той стороне горел Москва-Сити. Башни стояли плотной кучкой, подсвеченные изнутри. Отражение ломалось в чёрной воде реки на тысячу мерцающих осколков. В прошлой жизни я жил в одной из этих башен. На сорок шестом этаже, с панорамным окном, из которого Кремль казался игрушечным. Сейчас я шёл по другому берегу и пытался рассмотреть свои бывшие окна снаружи. Внутри ничего не шевельнулось. Только тихое удивление — как, оказывается, красиво это смотрится, когда ты не внутри стеклянной коробки.

— О чём думаешь? — спросила Валерия, повернув ко мне голову.

— О том, что с этой стороны реки Сити красивее, чем с той.

Она хмыкнула:

— Вот уж не знала, что ты философ набережных.

— Я не философ. Я таксист, — я хмыкнул. — Мы набережные наблюдаем профессионально. По три раза за смену возим туда-сюда пассажиров с чемоданами.

Она засмеялась.

— Чем сейчас зачитываешься? — спросил я, чтобы продлить эту лёгкость.

— Мураками, — ответила она, и в голосе мелькнуло смущение, как у человека, который признаётся в любви к чему-то слегка попсовому. — «Хроники заводной птицы». Уже в третий раз. Каждый раз нахожу что-то новое. А ты?

— Я… — я задумался на секунду и честно пожал плечами. — Знаешь, последнее время читать абсолютно некогда.

— А последнее что читал?

— Ремарк. В ноябре, — я вспомнил, как в бизнес классе Москва-Мале читал «Триумфальную арку» и потом пытался обсудить стойкость духа в нечеловеческих условиях с Марго, но та лишь абсолютно непонимающе хлопала глазами.

Она посмотрела на меня с удивлением, а потом чуть прижалась плечом к моему.

Мы дошли до ступеней, спускающихся к самой воде. Где-то в стороне проехал электробус, впереди, ниже по набережной, молодая пара фотографировалась на фоне Сити — девушка в красном пальто подпрыгивала, парень пытался поймать её в кадр и смеялся.

— Музыку любишь? — спросил я.

— Джаз, — сказала Лера без паузы. — Скандинавский. Есть такой пианист, Тор Густафсон, — он играет как будто шёпотом. Включаешь его в машине, когда стоишь в пробке на Садовом, и пробка перестаёт бесить.

— А я — старый джаз, — ответил я. — Винил. Майлз, Колтрейн, Монк. Это ещё из прошлой… в смысле, раньше слушал. Я запнулся. Чуть было не проговорился. Лера не заметила — или сделала вид, что не заметила, — и это было хорошо с её стороны.

— У тебя странное прошлое, Гена, — сказала она вполголоса, глядя на воду. — Иногда мне кажется, что ты жил не одну жизнь, а две. И во второй решил начать заново.

Я посмотрел на неё. На её профиль, на чуть порозовевший от мороза кончик носа, на прядь волос, выбившуюся из-под шапочки.

— Ты не представляешь, насколько ты близка, — сказал я.

Она не переспросила. Просто крепче сжала мою ладонь.

Мы прошли ещё немного молча. Под ногами скрипел снег, смешанный с песком. Где-то над головой пролетела стайка голубей, и затерялись между деревьями.

— Я тебе расскажу одну вещь, — вдруг сказала Лера. — Только не смейся.

— Обещаю.

— Мне было семнадцать. Я приехала в Москву из Воронежа. Поезд-плацкарт, нижняя полка у туалета, потому что билетов других не было. Чемодан на колёсиках, из тех, у которых одно колесо вечно заедает. И сто двадцать рублей в кармане — я до сих пор помню, потому что пересчитывала их всю дорогу.

Она замолчала, глядя куда-то поверх реки.

— И вот я вышла на Казанском вокзале. Утро, туман, огромная площадь, люди бегут во все стороны, никто на меня не смотрит. А я стою с этим чемоданом и понимаю, что этому городу плевать. Плевать, приехала я или нет. Плевать, выживу я или вернусь обратно через неделю. И знаешь, Гена, я заплакала. Но не от страха. Я заплакала от злости.

— От злости?

— Ага. — Она коротко усмехнулась. — Я стояла и ревела, а в голове у меня крутилась одна фраза. Я, кажется, её вслух повторяла: «Ты на меня посмотришь. Ты, на меня ещё посмотришь». Я имела в виду Москву. Я тогда поклялась себе, что заставлю этот город меня заметить.

Я слушал её и чувствовал, как внутри что-то медленно разворачивается. Я знал эту клятву. Её давал каждый, кто начинал с нуля и не собирался умирать у подножия. Я сам её давал — где-то в девяносто седьмом, в съёмной комнате за МКАДом, где обои отходили от стены полосами, а на кухне по очереди с двумя соседями стояла одна кастрюля.

Она — как я. Начала с нуля. Только я начал дважды. И второй раз тяжелее, потому что знаешь, каково наверху. И помнишь, как больно оттуда падать. Знаешь, сколько этажей у падения. И сколько из них — твои собственные.

— И что, — спросил я тихо, — посмотрела?

— Посмотрела, — ответила она так же тихо. — Только теперь я иногда сама у нее прошу: отвернись, пожалуйста, хоть ненадолго. Очень устала, чтобы на меня всё время смотрели.

Я не ответил. Просто поднёс её ладонь к губам и коротко подцеловал. У Леры дрогнули пальцы.

* * *

Кафе на углу мы нашли не специально. Просто в какой-то момент холод добрался до поясницы, и Лера сказала: «Давай сюда». Из-за запотевших окон пробивался тёплый, янтарный свет, и на подоконнике лежал толстый рыжий кот, очень похожий на бабушкиного Маркиза. Кот смотрел на улицу с выражением абсолютного достоинства.

Внутри пахло корицей, жареным хлебом и чем-то ещё — может, воском от свечей в бутылках из-под «Кьянти», расставленных по столам. Потолок был низкий, деревянный, с чёрными балками. Человек пять посетителей, негромкая музыка — кажется, Бил Эванс, а может, я уже подгонял реальность под свой вкус.

Мы сели у окна. Официантка, молодая,