А через пару гонгов показалась первая настоящая роща. Сначала на горизонте возникло тёмное пятно, и я по привычке принял его за скопление скал. Но чем ближе мы подъезжали, тем отчётливее проступали очертания зелёных крон. Деревья стояли плотной стеной, будто стража, огораживая небольшой участок земли. Стволы — корявые, покрытые тёмной потрескавшейся корой. Ветви — узловатые, усыпанные мелкими цветочками, ещё не до конца распустившимися. И даже подлесок жил своей жизнью. Весь его заполнял колючий кустарник, сквозь который не пробраться ни человеку, ни зверю.

— Там, за рощей, есть поселение! — сказал Ситранис, указывая на малозаметную колею, уходящую вправо от тракта. — Или было… Сейчас проверим.

С идеей проверить я был согласен, но его людей отправлять не стал. Переговорил с Тадаром, и пятёрка опытных кочевников вынырнула из общей колонны. Вернулись разведчики быстро. Один из них подъехал и хмуро покачал головой:

— Пусто, воевода. Дома целые, но людей нет. Скотины тоже. Всё вывезли или сожрали. На огородах ничего.

— Я же говорил, — пожал плечами Ситранис. — Выгребли подчистую. Кто не успел уйти, того либо в Стион забрали, либо…

Регой осёкся, но я понял без слов. Перебили и бросили гнить. Без погребального костра, без Порошка Солнца. Совсем не так, как велит Закон Песка. И теперь убитые где-то бродят, шаркая ногами и алча жизненной силы.

К середине дня пейзаж окончательно переменился. Степь осталась позади, уступив место пёстрой мозаике из полей, перелесков и маленьких деревушек. Поля здесь, кстати, тянулись до самого горизонта. Я и вправду такого с прошлой жизни не видел. Огромные неправильные прямоугольники. Тут они были оцеплены или невысокими стенами, или изгородями из колючего кустарника. Кое-где уже пробивались ростки молодой травы. После зимы эти поля вспахали, а засеять, к сожалению, не успели…

Дома в этих краях строили иначе. Здесь, где небеса не скупились на дожди, крыши делали покатыми. Двускатные или четырёхскатные, они были покрыты чёрной от времени соломой. Или, в редких случаях, обожжённой глиняной черепицей. Богато, в общем. Да и стены были сделаны если не из камня, то из обожжённого кирпича.

У некоторых домов я заметил нечто вроде водосточных желобов. Это такие штуковины, по которым сливают вниз воду от идущего с неба дождя. Выдолблены они были из цельных стволов деревьев. Неслыханная роскошь для человека, выросшего в пустыне. У нас там каждая капля воды ценится на вес золота, а дерево — и того дороже.

— Красиво, — тихо сказала Элия, поравнявшись со мной. Она, как и я, не отрывала взгляда от проплывающих мимо пейзажей. — Никогда не думала, что увижу столько всего зелёного за один раз…

— Не доводилось бывать в Приозёрье или Приречье? — уточнил я.

— Мы… — на миг девушке осеклась, а затем продолжила: — Аримир бывал. А я только по окраинам путешествовала. Здесь так мирно и хорошо…

И в этот момент, будто в насмешку над умиротворением, из-за поворота вынырнула первая примета здешней реальности. Брошенная телега. Она стояла прямо на тракте, отчасти перегородив собой древнюю дорогу. Высокие колёса были сломаны, ось треснула, а кузов перекосился, уткнувшись носом в землю.

Рядом, в пыли, валялись разбросанные тюки с чем-то, что раньше, видимо, было тканью или одеждой. А теперь — грязными истлевшими лохмотьями.

— Вон как тут мирно… — кивнул я Элии, дав в бока перехану.

Чуть поодаль, у обочины, лежал скелет гнура. Кости были обглоданы до блеска. Видно, местные хищники и падальщики постарались. Череп животного скалился в застывшей усмешке. Пустые глазницы, казалось, провожали нас укоризненным взглядом.

— Не повезло кому-то!.. — буркнул Истор, объезжая телегу.

— Или повезло, если успели убежать, — отозвался я.

Через пару сиханов нам встретились следы ещё чьей-то трагедии. На этот раз — целый караван, вставший лагерем на ночлег, чтобы никогда больше не проснуться. Телеги, шатры, пожитки — всё было раскидано, разорвано, разбросано. Следы копыт и человеческих ног не сохранились, но кое-где на земле ещё темнели бурые пятна. Крови было много. Очень много.

Людей мы не нашли. Ни живых, ни мёртвых. Сломанное оружие, разбитая посуда и пара обгоревших остовов, бывших когда-то повозками. Кто-то пытался поджечь лагерь, но то ли огонь не разгорелся, то ли его потушили… А теперь здесь хозяйничал ветер, треплющий остатки войлока. Ну и разномастная стая птиц, которая вспорхнула с остатков лагеря при нашем приближении.

Как убили этих людей? Что с ними случилось? Можно было задержаться и проверить. Вот только пользы от сего действа никакой. Разве что любопытство удовлетворить.

Сколько тут, в Приозёрье, людей жило, пока всё это не началось? Думаю, не меньше трёх-четырёх миллионов человек. Эти плодородные земли могли и втрое больше прокормить. А нынче… Нынче мы ехали уже полдня, но не повстречали ни единой живой души.

О чём это говорило? Да хотя бы о том, что людей тут больше нет. Либо сбежали, либо погибли. И я был уверен, что подобные картины ещё не раз встретятся по пути.

Мы двинулись дальше, миновав стоянку, ставшую чьим-то последним пристанищем. И чем дальше уходила наша колонна, тем сильнее меня терзало странное чувство. Красота этих мест, живая, зелёная, полная запахов, казалась теперь не даром богов, а чьей-то злой шуткой. Будто сама земля нарядилась в праздничные одежды, чтобы принять гостей. А эти гости принесли с собой смерть и запустение.

Зарастающие травой поля сменялись новыми брошенными повозками. Тенистые рощи, где так приятно было бы укрыться от полуденного зноя, соседствовали с обглоданными костями. Пастораль и кошмар сплелись вместе, сливаясь в неразрывный узор. Разобрать, где заканчивается одно и начинается другое, становилось всё сложнее.

К вечеру, когда солнце окрасило небо в багровый и золотой, мы достигли небольшой деревушки на берегу ручья. Дома с покатыми крышами, утопающие в зелени садов, выглядели очень мирно. Настолько, что на миг нестерпимо захотелось поверить, будто здесь ещё живут люди. Но тишина, встретившая у околицы, громко говорила об обратном. Хотя проверить дома и сараи всё равно бы не помешало.

— На ночлег встанем здесь, — решил я. — Стены целые, вода рядом. Заодно посмотрим, что внутри.

Ворота были распахнуты настежь. Одна створка, сорванная с петель, валялась тут же, втоптанная в грязь. Вторая висела, покачиваясь лишь на нижней петле. И при каждом порыве ветра жалобно скрипела, будто до сих пор оплакивая погибших хозяев.

Я шагнул внутрь и огляделся. Поселение было невелико: десятка три домов, теснившихся вдоль единственной улицы. Она