самых ужасных (в глазах его матери) крамолы: во-первых — он озвучил, что идея с годовщиной нашей свадьбы принадлежала ему, во-вторых — назвал меня «лучшей женщиной в его жизни».

В-третьих — не существенно, но все же — в повисшей за столом тишине цокот вилки, которой я выковыриваю на край тарелки проклятый горошек из салата, звучит как набат.

— Жаль, ты не смогла прийти, — продолжает Сергей, абсолютно ничего не замечая. Накрывает мою лежащую на колене ладонь — своей, чуть-чуть сжимая. — Ресторан просто отличный. Итальянский. Тебе бы понравились равиоли со шпинатом.

Господи.

Даже я знаю, что его матери не может понравиться ничего, что нельзя найти в «Книге о вкусной и здоровой пище». Если бы я не знала мужа как свои пять пальцев, то решила бы, что он нарочно ее бесит.

— Равиоли? Снова какая-то модная еда и порция размером с наперсток за цену килограмма свинины? — фыркает Ирина Витальевна. — Ерундой маетесь только. Лучше бы на эти деньги что-то полезное сделали. Ремонт, например. Или на здоровье отложили. Сейчас время такое, все дорого. А вы все прыгаете, как стрекозы.

Я молчу. Я научилась этому за десять лет. Молчать, кивать и считать про себя до тысячи, потому что до ста уже давно не спасает.

— У нас все есть, Ирина Витальевна, — говорю ровно, отодвигая тарелку от себя с выразительным намеком, что есть я это больше не буду. — И ремонт, и здоровье.

— Здоровье? — Свекровь цепляется за это слово, как питбуль. — Ну, дай-то бог. Только вот что-то результатов этого здоровья не видно.

Началось.

Я чувствую, как две ложки оливье в моем желудке превращаются в токсин.

Этот сценарий мне хорошо знаком: в первом акте будет заход издалека, во втором — примеры «успешных» детей подруг, а потом — выстрел в упор, в меня.

— Вчера Лену встретила, — Ирина Витальевна резко собирает со стола посуду и с грохотом ставит в центр здоровенный «наполеон» — Сергей его любит, а меня мутит просто от одного вида. Муж встает, помогает поставить чашки на стол. — Дочку Мальщуковых. Помнишь ее, Сережа? Такая полненькая была в школе. Так вот, третьего родила! Мальчика. Счастливые такие, коляску купили... А ведь они моложе вас на пять лет.

— Мам, мы рады за Лену. — Сергей вздыхает. — Давай не будем начинать.

— А что я такого сказала? — Свекровь раздраженно дергает плечами. — Я просто рассказываю новости. Жизнь идет, Сереж. Люди живут, семьи строят, детей рожают.

Наливая мне чай, бросает в меня быстрый, колючий взгляд.

Я отворачиваюсь к окну, делая вид, что не слушаю — и пытаясь не слушать. Какая разница, если ничего принципиально нового она все равно не скажет? Разве что придумает новое определение для моего статуса «плохой, не рожающей жены». А то «будешь старородящей» уже как-то до неприличия затерлось, непорядок.

— Сейчас медицина шагнула вперед, — продолжает разглагольствовать Ирина Витальевна, отрезая Сергею чуть ли не половину гигантского торта... — Если твоя жена больная, Сергей, то стесняться не нужно — нужно лечиться.

Она давно перестала стесняться говорить обо мне в третьем лице. Особенно подчеркнуто это делает, когда разговоры заходят о детях.

— Мама! — Сергей откладывает вилку. — Сола здорова. Мы оба здоровы. Мы просто пока не планируем, хотим еще пожить для себя.

— Для себя? — Свекровь всплескивает руками. — Десять лет для себя?!

— Даже если и двадцать — это не ваше дело, — говорит та часть меня, которой категорически не нравится роль молчаливого болванчика. — Если хочется понянчить младенцев — попросите у Лены, раз у нее целых трое. Она не откажет, думаю.

Я чувствую, как рука Сергея выразительно крепко сжимает мои пальцы.

Знаю, что перешагнула черту, но в эту минуту мне отчаянно хочется, чтобы он не мою руку под столом тискал, а сказал что-то в пику своей матери.

— А ты, моя дорогая, лучше бы не старшим грубила, а задумалась над моими словами. Тебе сколько? Тридцать на носу? Часики тикают, милая моя. Женский век короток. Оглянуться не успеешь — и все, пустоцвет.

Я издаю непроизвольный смешок.

Вот оно — новое слово для «любимой невестки».

Пустоцвет.

— Она еще и смеется! — Ирина Витальевна цокает ложкой об сахарницу, падает на стул и начинает бубнить — именно бубнить: — Вот, ты им всю жизнь… помогаешь, учишь, а они…

Я выдергиваю ладонь из-под пальцев Сергея, смотрю на него, высоко вскинув брови.

Ну же. Скажи ей! Стукни кулаком по столу, потребуй больше никогда так не разговаривать с твоей женой! Защити меня — хотя бы от своей матери! Будь же мужчиной!

Но он этого не делает. Потому что хороший сын.

Сначала кладет ладонь мне на затылок, притягивая голову, чтобы поцеловать в лоб и шепнуть: «Сола, прошу тебя… она же просто старая больная женщина…» Потом встает, идет к матери, обнимает сзади, целуя ее в высокий начес.

Он выглядит таким виноватым, будто сам спровоцировал скандал.

— Мам, ну перестань. Давай сменим тему. Как там твоя рассада?

Он переводит тему и сглаживает углы. Он — хороший сын, который никогда не пойдет на открытый конфликт.

Руслан бы этого не потерпел.

Эта мысль вонзается в мой мозг слишком предательски, как будто все это время ждала, когда я потеряю бдительность.

Те три амбала в студии были гораздо, гораздо опаснее, чем эта стареющая женщина с ядовитым языком. С ними у Руслана разговор был короткий и конкретный. С ней бы он… наверное, ограничился парой слов. Или просто взглядом, после которого она бы подавилась и пирогом, и своими советами.

Мне становится душно. Беспомощность — моя и Сергея — выкачивает воздух из помещения, в котором остается только этот неприятный, приторно-сладкий запах заварного крема и негодования моей свекрови.

Я хочу куда-то деться — не знаю, телепортироваться на Луну без обратного билета?

Когда в висящей на спинке стула сумке коротко пару раз вибрирует телефон, я хватаюсь за этот звук, как за спасительную соломинку. Просто чтобы отвлечься и получить индульгенцию не делать вид, что мне стыдно за свои слова.

Нет, не стыдно!

Я достаю телефон под столом, включаю экран.

С короткой припиской «Если что — таскаю их в кармане», фото мужской руки на фоне руля «гелика». Пальцы уверенно сжимают в кулаке клочок телесного кружева.

В мои ладони ударяет дрожь, а в щеки — раскаленная кровь.

Просто чудо, что телефон не валится у меня из рук.

И что Сергей продолжает стоять рядом с матерью, пока вслед за первым сообщением прилетает второе: «Ни хуя не выходишь у меня из головы. Где тебя подхватить?»