«Если снизу сейчас приедут ещё охранники, из меня точно сделают отбивную. Бесплатно и с удовольствием», — подумалось мне.

На шестом охраннике я придержал дверь — осторожно, ровно настолько, чтобы она не захлопнулась. Он остановился чуть дальше дверного проёма, согнулся, упёрся руками в колени и начал с характерным присвистом тянуть воздух. Тяжёлая амуниция, плюс лестница, плюс экстренный выход явно давались ему непросто. Пока он отдувался, я бесшумно проскользнул у него за спиной и вернулся в здание. После чего сразу — на лестницу.

Если сейчас прибудет подкрепление, оно приедет на лифте. Никто в полной амуниции не потащится пешком по лестнице, если есть лифт. Тем более такие, как этот шестой охранник. И я оказался прав. Лестница оказалась пустой. Тихой. Только лёгкий гул вентиляции и далёкое эхо разговора с крыши: охрана что‑то объясняла полицейским, полицейские что‑то требовали, и по интонациям было ясно, что никто не хочет уступать.

Проблема была в камерах. Несколько штук, установленных на лестнице этажами ниже. Живые они или нет после того, что произошло прошлой ночью, я не знал. Тратить иглы впустую не хотел. Поэтому просто шёл мимо, не останавливаясь и накинув на голову капюшон.

На нужном этаже я остановился и зашёл в коридор. Со вчерашней ночи здесь ничего не изменилось: та же тишина, то же тусклое дежурное освещение, то же панно на стене — плетёное из верёвок, замысловатый узор, который при другом свете и в другое время, наверное, выглядел бы как искусство. Сейчас я смотрел на него как на расходный материал.

Нож вышел из ножен тихо. Я начал методично вырезать куски верёвки — те, что были потолще, те, что выглядели понадёжнее, — и связывать их, считая длину. Панно уменьшалось на глазах, теряло форму, превращаясь из чего‑то декоративного в груду сырья. Верёвка выходила короткой и не особенно внушающей доверие — но выбора не было.

Проверив узлы — дважды, методично, каждый по отдельности, — я привязал один конец к ножке стола и подтащил его к незапертому окну. Тяжёлый стол, массивный, явно не сдвинется. Второй конец верёвки полетел вниз, в ночь.

До земли не хватало метров пятнадцать. Пятнадцать метров — это не четыреста, которые были между крышей и улицей, но это и не один метр.

Наверху голоса стали громче. Полицейские требовали осмотреть крышу. Охранники объясняли: без ордера — нет. Разговор у них шёл по кругу.

В это время я перебрался через подоконник, привычным движением перенёс вес тела на руки и начал спускаться. Верёвка держала. Узлы не ползли. Только под весом тела она ощутимо растягивалась — неприятное ощущение, когда знаешь, что под тобой пустота.

Когда верёвка закончилась, до асфальта оставалось ещё метров пятнадцать. Слишком много для прыжка. Пришлось работать руками: выступы на фасаде, кромки окон, трещины в старом бетоне. Несколько раз под пальцами крошилось, и я успевал перехватиться раньше, чем падал.

Последние три метра — прыжок. Приземление жёсткое. Левое плечо с чехлом болезненно дёрнуло, в колене что‑то отдалось острой болью, и я несколько секунд просто сидел, прислонившись к стене, и дышал. Считал: руки целые, ноги целые, голова вроде на месте. Переломов нет. Это главное.

Поднявшись и прихрамывая, я огляделся. Узкий проход между зданиями — тот самый, откуда мы уходили наверх прошлой ночью. Пустой, тёмный, с запахом горелого, который сюда доносил ветер. Хорошее место, чтобы никого не встретить. Плохое место, чтобы думать о том, что делать дальше.

Снял балаклаву. Воздух коснулся лица — холодный, реальный. Убрал чехол с винтовкой поудобнее под плащ.

Нужно было уходить. Быстро. Полиция была в ярости — это чувствовалось даже отсюда, снизу, по тому как они разговаривали наверху. Попадаться им сегодня не стоило. И завтра тоже.

Проблема была только одна: я не знал, куда идти. Этот район чужой для меня. Никаких гаджетов мне не выдали. Оружейник сказал: режим минимального снаряжения.

Глава 17

Несмотря на ночное время, улицы жили своей беспокойной жизнью. Прохожие — любопытствующие, зеваки, ночные гуляки — все стекались к небоскрёбу Мидланда, где ещё курился едкий дым. Пожарные дроны нарезали в чёрном небе круги вокруг здания, заливая раскалённые конструкции пожарной пеной. Кто‑то просто стоял с запрокинутой головой, уставившись в дырку, зиявшую в боку здания, как пробоина в борту корабля. Остальные возвращались домой после вечерних развлечений. Рядом призывно мигали вывески баров, стриптиз‑клубов и казино, чьи голографические логотипы плавали в воздухе на уровне третьего этажа.

Сам я шёл в этой толпе медленно, с руками в карманах, стараясь слиться с потоком. Плащ на мне был перекрашен в нейтральный серо‑бежевый, стандартный городской тон, который носили здесь многие местные жители. Капюшон слегка надвинут — не вызывающе, а так, будто от холода или от дыма. Толпа запоминает тех, кто спешит или останавливается. А я шёл в такт с толпой. Прихрамывал при этом, конечно, но старался компенсировать лёгким наклоном корпуса, будто просто устал после долгой смены.

На колено лучше было не смотреть. Там что‑то явно было не так: каждый шаг давал горячую вспышку боли от середины бедра до щиколотки, а сустав ощущался так, словно внутри перекатывались битые стёкла. Не сломано вроде — сломанная нога не сгибается вообще. Но и радоваться было нечему.

Вскоре я свернул в боковую улицу и почти добрался до места, где оставил гравицикл.

Нет, я не рассчитывал на нём улететь — сразу по двум причинам. Первая: выбрасывая с крыши запчасть от него, небольшой, но совершенно незаменимый стабилизационный блок, я лишил машину возможности нормально управляться. Без него будет крайне сложно куда‑то улететь. Вторая причина была проще и обиднее: я понятия не имел, как им управлять.

Мне просто хотелось знать: улетела эта сука или нет? Удалась моя мелкая пакость или нет?

К самому месту, где раньше стоял гравицикл, я близко подходить не стал. Любой профессионал на её месте оставил бы там что‑нибудь неприятное.

Активировал скрыт и невидимость плаща. Выглянул из переулка, прижавшись к углу стены, и навёл бинокль.

Гравицикл стоял на месте. Никуда она без этого блока не смогла улететь и просто его бросила. Я даже позволил себе секунду злорадства. А потом бинокль дрогнул у меня в руках.

Там было движение. Или шорох. Или тень, качнувшаяся не в ту сторону — не сразу я понял, что именно. Просто появилось ощущение неправильности, которое я почувствовал раньше, чем успел осознать.

«Неужели она там