силовых нитях, висело огромное полотно. Оно было соткано не из ткани, а из застывших, переплетающихся между собой световых лучей. Узоры на нём непрерывно менялись, складываясь в причудливые, фрактальные картины, которые то распадались на мириады искорок, то собирались вновь в единое целое.

— «Гобелен Судеб», — торжественно объявил наш гид. — Творение ныне вымершей расы Ткачей из Кремниевой туманности. Они были существами из чистой энергии и воспринимали время не линейно, как мы, а как совокупность всех возможных вероятностей. Этот гобелен, если верить легенде, показывал им все возможные пути развития их цивилизации. Каждая световая нить — это выбор. Каждое переплетение — его последствие.

Кира буквально прилипла к этому гобелену, как муха к сладкому сиропу.

— Это же… это же визуализация квантовых вычислений в реальном времени! — бормотала она себе под нос, пытаясь разглядеть структуру световых нитей. — Они каким-то образом смогли стабилизировать фотоны в трёхмерной матрице! Но как? Как, чёрт возьми, они это сделали⁈

Лиандра же смотрела на гобелен с задумчивостью философа.

— Любопытно, — тихо проговорила она, обращаясь скорее к себе, чем к нам. — Если они действительно видели все возможные варианты будущего, то почему же они вымерли? Неужели абсолютное знание всех путей лишает воли к тому, чтобы выбрать хотя бы один из них?

Я смотрел на это мерцающее чудо и чувствовал, как у меня начинает кружиться голова. Узоры были слишком сложными, слишком чуждыми для моего человеческого мозга. Но на одно короткое, почти неуловимое мгновение мне показалось, что я увидел там что-то до боли знакомое. Всего на долю секунды. Образ горящего мостика моего старого корабля, искорёженный металл и чьё-то лицо, искажённое беззвучным криком. Мой кошмар. Я резко отвёл взгляд, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Анализ видеопотока завершён, — раздался в наушнике бесстрастный механический голос Гюнтера. — С точки зрения композиции и цветовой гаммы, данный экспонат представляет собой хаотичное и нелогичное нагромождение световых пятен. Неэффективно. Мой фирменный рецепт баварского яблочного штруделя гораздо более гармоничен и логически выстроен.

Мы шли из зала в зал, и каждый новый экспонат поражал воображение всё сильнее и сильнее. Мы видели парящие в воздухе прозрачные сферы, внутри которых рождались и умирали целые миниатюрные галактики. Видели странные музыкальные инструменты, которые играли на абсолютной тишине. Видели скульптуры, вырезанные, как нам объяснили, из застывшего времени. Я всегда догадывался, что вселенная огромна и населена множеством самых разных рас, но я и представить себе не мог такого невероятного разнообразия культур, идей и философий, которые когда-то существовали, а теперь превратились в безмолвные музейные экспонаты.

Мы были потрясены. Ошеломлены. Подавлены этим величием. И чем дальше мы шли по этому бесконечному и стерильному лабиринту, тем сильнее во мне крепло одно очень неприятное подозрение. Это место было слишком идеальным. Слишком чистым. Слишком правильным. А в нашем неидеальном мире всё, что выглядит слишком безупречно, как правило, скрывает за своим блестящим фасадом что-то очень, очень страшное. И я почти не сомневался, что скоро мы с этим столкнёмся.

Глава 23

После залов, где в воздухе плавали светящиеся кристаллы и висели гобелены из чистого света, следующая комната показалась мне на удивление простой. Даже слишком. Она была маленькой, почти тесной, и утопала в мягком, тусклом свете. Никаких тебе чудес и космических видов из окон. Просто обычные стены, обшитые тёмным деревом, и несколько стеклянных витрин, которые подсвечивались изнутри. Здесь было тихо и как-то грустно, словно в старом музее на какой-нибудь забытой всеми планете.

— А вот это, — произнёс Кселиан, и в его обычно безупречном голосе проскользнули странные нотки, похожие на сочувствие, — пожалуй, самая трагичная история в моей коллекции. Перед вами цивилизация, которая достигла невероятных высот. Их искусство, наука и философия были великолепны, но они так и не смогли сделать главный шаг — улететь со своей родной планеты. Они были полны противоречий: жестокие и добрые, гениальные и совершенно безумные. Они называли себя… «человечество».

Наш гид подвёл нас к центральной витрине. За толстым, идеально чистым стеклом на чёрном бархате лежало всего три предмета. После всех тех чудес, что мы видели раньше, эти вещи выглядели до смешного просто и даже убого.

Первым был маленький металлический предмет на четырёх крошечных колёсиках, покрытый ржавчиной. Когда-то он, наверное, был ярко-красным, но теперь краска почти вся облезла. Второй вещью была тонкая чёрная пластинка, похожая на маленький планшет, но её экран был разбит вдребезги. И третий, самый странный экспонат — небольшой прямоугольник из выцветшей, пожелтевшей бумаги. На нём была нарисована огромная зелёная статуя. Она изображала женщину, раскинувшую руки, и в одной из них высоко вскинула меч. Всё её естество показывало, будто ещё секунда и она нанесёт сокрушительный удар… наверное, так оно и было в реальности. Когда-то очень и очень давно. К примеру, в прошлой жизни.

Кира и Лиандра смотрели на эти предметы с вежливым недоумением. Для них, как и для большинства людей в галактике, родной мир их предков был не более чем красивой сказкой. Далёкая, затерянная в веках планета под названием «Земля». Они были людьми, но эти старые вещи не вызывали в них никаких чувств, кроме лёгкого любопытства.

— Какая примитивная колёсная платформа, — прошептала Кира, наклонившись к стеклу и разглядывая игрушечную машинку. — Наверное, это какой-то самый первый прототип транспорта. Удивительно, как они вообще передвигались на таких штуках. Наверное, постоянно ломались.

— А это, должно быть, примитивный коммуникатор, — задумчиво добавила Лиандра, указывая своим длинным изящным пальцем на разбитый смартфон. — Интересно, какой принцип передачи данных они использовали? Радиоволны? И какая же у него была батарея… Наверное, садилась за пару часов.

Я их почти не слушал. Я просто не мог оторвать взгляд от этой бумажной карточки. От этой зелёной женщины с мечом. Я понятия не имел, что это такое. Я никогда в жизни не видел ничего подобного, по крайней мере, я так думал. Но где-то в самой глубине моей пустой памяти, в той чёрной дыре, что осталась от моей прошлой жизни, что-то шевельнулось. Это было очень странное и непонятное чувство. Словно меня одновременно накрыло тоской по чему-то давно потерянному и, в то же время, какой-то совершенно дикой, иррациональной гордостью. Как будто я смотрел не на чужую историю, а на свою собственную. Как будто эта статуя была символом чего-то очень важного, что я когда-то знал, но теперь безвозвратно забыл. Это было похоже на то, как если бы тебе показали фотографию твоей семьи, но ты никого на ней не узнаёшь, но всё равно