абсолютном автопилоте двигаюсь в свой кабинет. Кто-то здоровается, что-то спрашивают, тянут руки, а я ничего вокруг не вижу и не слышу. Я как робот достигаю точки назначения, и это совсем не легче, чем вести машину с мигренью.

Это хуже!

– Меня нет на два часа! – рявкаю Анфисе, которая едва поднимает голову, хлопаю дверью своего кабинета и запираю его к чертям. Я и так едва держу себя в руках и не понимаю, почему я разваливаюсь на куски!

Я рассыпаюсь вместе с реальностью вокруг меня! Крошусь, как дешевый бетон, напичканный песком!

Каким-то чудом нахожу таблетки в столе и бутылку воды в мини-баре, проглатываю это все, даже не слишком осознавая чего и сколько. Падаю на диван и боюсь шевельнуться, чтобы меня не разорвало, не разметало на ошметки.

Мой мозг пульсирует. Мое сознание плывет.

Это не правильно! Это не правильно! Так не должно быть!

Я не подонок!

Я не изменяю!

Никогда!

Никому!

Я вспыльчивый самодур, я могу рвать отношения, кричать, хлопать дверьми и даже что-то ломать. Но я никогда и никому не изменяю!

Все в лицо! Ничего за спиной!

Но я сделал это!

«Это опять она?»

Я сделал это уже… дважды?

Тянусь к другой женщине, когда дома меня ждет Светлана! Доверяет, любит, поддерживает! Отдает всю себя!

А я…

Это мой второй круг ада!

Накрываю лицо руками и заваливаюсь набок.

Так не должно быть! Это не я! Это не могу быть я!

Я не знаю, что хуже – не помнить, или помнить и не простить себе!

Мне хочется орать, рвать, метать, крушить, но моя система перегружена, в желудок накидана горсть лекарств и я тупо вырубаюсь.

Не сразу понимаю, сколько проспал и что в дверь уже настойчиво стучат, голос Анфисы взволнованный, и она задает вопросы: все ли со мной хорошо. Я никак не могу всплыть на поверхность из тяжелого и черного как саван сна. И в следующий раз открываю глаза, когда на меня смотрит секретарь и начальник охраны.

Они вскрыли дверь.

– Надо вызвать скорую, – Анфиса шепчет нервно, присев рядом с диваном, и я тут же включаюсь.

– Не надо, я просто спал, – сажусь и уже почти не рассыпаюсь, в теле и сознании пустота и плотная стекловата. – Таблетки меня усыпили. Все нормально, можете идти.

– Я отменю все ваши дела на сегодня, Илья Андреевич, – не сдается Анфиса. – Вам лучше поехать домой.

– Сейчас вызову водителя, – поднимает телефон начальник охраны. Все уже решили за меня, видать, на моем лице написано слишком многое.

Это позор для руководителя, от которого мне не отмыться.

Но, увы… после такой убойной дозы, я не способен нормально соображать, все мозговые функции будто затупились, а эмоции обмотали толстой защитной пленкой. Ничего не трогает.

Убеждаю себя, что это мое решение и еду домой, водитель, благо ничего не спрашивает, а просто везет. А я пытаюсь собрать по крупицам то, что мне не удалось толком обдумать до аварийного отключения. Под лекарствами я, оказывается, все же немного могу анализировать.

Картина ужасно неприглядная. Я предал свою женщину.

И сегодня почти сделал это еще раз.

Но теперь я точно не отступлюсь и вытрясу из Светы всю правду, пусть расскажет мне от и до, вместо того чтобы просто запираться в другой спальне и плакать.

Я не помню этого куска жизни не просто так. Гольдман прав, мозг сам его скрывает, чтобы я не купался в этом дерьме повторно. Но надо найти в себе мужество и войти в эти черные воды дважды.

– Света! – кричу с порога своей просторной квартиры, как только открываю дверь. Сначала ничего не слышу, но нет, все же она дома.

Выходит ко мне растерянная и даже напуганная.

– Илья? Ты что так рано? Что случилось? – подбегает босиком, в глазах волнение. Я знаю, что выгляжу как ходячий мертвец. – Тебе плохо?

– Уже нет, – беру ее за руку, с чувством невероятного стыда сжимая ладонь, веду за собой в гостиную  и сажаю на диван. Сам напротив. – Я хочу поговорить. Срочно. То, что ты пыталась сказать мне утром.

– О чем ты?

– Выкладывай мне все! Прямо сейчас! – звучу я грозно, но эмоции все еще под колпаком и, быть может, это единственное, что меня держит целым. – Что ты собиралась, но так и не сказала. Про Волкову. Что значит «в прошлый раз»?

Сомневается, тоже кусает губы, как и все женщины, что оказываются передо мной.

– Я ничерта этого не помню! Но ты помнишь! Ответь мне! Что было с Волковой?

И Лана тоже застывает, решая дилемму, сказать или нет. Почему они все так делают?! Это как замах перед ударом…

– Ты мне изменил, – складывает руки на коленях и смотрит прямо в глаза. – Ты спал с Волковой и, быть может, даже не один раз.

Я слушаю ее голос, но еще больше свое тело, свое сердце. Я чувствую это! Я знаю это! Ощущаю на кончиках пальцев!

Я спал с Волоковой. И, быть может, не один раз.

Подо мной разверзается пропасть.

– Мы едва помирились, – продолжает Лана, – только перестали ругаться, и вроде бы все наладилось. После выставки, помнишь?

Я тупо качаю головой: после выставки я ничего не помню.

– И?

– Я улетала на неделю в Дубай, вела конференцию, а когда вернулась…

– Что?

– Застала вас здесь, в твоей квартире. Ранний рейс, я с самолета, а вы голые в кровати, вещи по всей комнате… бутылки шампанского… вы… – ее лицо вздрагивает, глаза наполняются слезами. – Вы праздновали победу на выставке! Вот так!

Моя рука сама собой поднимается к лицу. Но от такого не спрячешься. Не прикроешь ладошкой такой безразмерный стыд.

Да, я читал в отчетах и смотрел видео о том, как мы победили на выставке, и я хотел уволить Волкову за то, что она тайком и мне наперекор подменила проект для презентации. Подсунула тот, что разработала сама, и он был совершенно не похож на первоначальный, с которым мы должны были выступить.

Это был бунт! Предательство! Нарушение всех возможных норм и правил! Волкова заслуживала наказание в любом случае, вне зависимости от результата!

И я… как это вышло?! Почему?

– И что было дальше?

– Я разбудила вас, и Волкова тут же сбежала. Ты долго извинялся, говорил, что это из-за алкоголя, что не хотел. Просил прощения.

Я смотрю в одну точку. Если бы я изменил, я не стал бы этого скрывать и трусливо прятаться. Это мелко и ничтожно, не в моих правилах.

– Я тебя простила, Илья. Простила тебе все! –