иначе, чем прежде, пусть бы и видел я тебя не часто. А теперь вдруг и машины выдумываешь, и чертежи рисуешь, и речь у тебя местами не по-нашему выходит.

Я прикусила губу. Ах, какая же я дура! Надо было тише себя вести! Но нет, решила выпендриться...

— Сам говоришь, что все до горячки. Уж сколько я всем говорила, что опосля последнего купания в речки, точно по новому голова заработала.

— Опять юлишь.

— Ой, ну тебя, — чуть раздраженно фыркнула я, хотя у самой поджилки все стянуло. — Что, теперь все это барину расскажешь?

Гаврила задумчиво поскреб бороду.

— А что рассказывать-то? Догадки одни. Да и ладно бы ты для худого дела свои умения применяла. А так... может, и на пользу все выйдет.

Я немного расслабилась. Кажется, кузнец не собирался меня выдавать... во всяком случае, пока.

— Тут вот еще одна закавыка выходит, — продолжил он, когда мы снова двинулись по дороге. — Барину-то нашему сейчас нельзя оплошать. И с мельницей в том числе.

— Это почему?

— Слыхала про Шаховского? — Гаврила покосился на меня. — Ну, помещика соседнего?

Я покачала головой. Кажется, до горячки Дарена не особо интересовалась господскими делами.

— Шаховской — сосед наш, верст на десять отсюда. Богатый, что твой царь. Все норовит наши земли к своим прибрать.

— И что, может? — я удивилась. Разве так просто забрать чужое имение?

— Долги, — коротко ответил Гаврила. — У старого барина, батюшки Александра Николаевича, долги были. А молодой барин, вишь, только-только управлять начал. Денег больших покамест нет. А Шаховской, он хитрый. Все ходит, зубы заговаривает, а сам, видать, только и ждет, когда имение с молотка пойдет.

— Так вот почему мельницу нужно запустить, — протянула я. — Чтобы деньги приносила?

Гаврила кивнул.

— Мельница — дело прибыльное. Весь округ к нам хлеб молоть возил. А теперь вон, к Шаховскому ездят, за пятнадцать верст! И денежки ему за помол платят.

Я присвистнула, но тут же осеклась. Не по-бабьи это — свистеть-то. Но Гаврила вдруг остановился и как-то странно на меня посмотрел.

— А ты случаем не от Шаховского здесь? — спросил он внезапно, и голос его резанул острым подозрением.

— Что?! — я аж поперхнулась от возмущения. — Да ты что такое говоришь?

— А что мне думать? — он шагнул ближе, нависая надо мной. — Чертишь как обученная, говоришь иначе, мысли у тебя не бабьи... А Шаховской, он хитер. Ему что стоит подослать кого, чтоб барину навредить?

— Да как тебе такое в голову пришло?! — я едва сдерживалась, чтоб не перейти на крик. — Я же мельницу хочу починить! Какой вред?

Возмущение мое ярко полыхнуло. Щеки прижгло со злости. Я со всем сердцем, во благо села, так сказать. На добрых началах! А меня в каком-то подлоге обвинить пытаются! Да и кто?! Гаврила? Я-то уж решила, что он мне станет каменной стеной, тем, кто поддержать всегда готовый.

Думала, на возмущение мое охолонится, но он упорно продолжил:

— А может, ты нарочно что не так начертила? Может, мельница из-за твоих чертежей вовсе не заработает, а только хуже станет? Или деньги уйдут, а толку не будет?

Я аж задохнулась от обиды. И ведь только что, казалось, мы с ним почти понимать друг друга начали! А Витка? Он про нее, конечно, знать не знал, но мне все равно обидно сделалось! Разве б стала я ее в это дело вмешивать, коли бы зла желала?

— Ты сам видел мой чертеж, — прошипела я. — Сам же сказал, что все верно!

Взгляды наши сошлись в нешуточном поединке. Снова внутрь меня заглядывал кузнец. Искал что-то в самой душе.

— Верно, — наконец, кивнул он. Даже немного плечи опустил и отступил на пол шажка. — Пока все верно. Но кто знает, что дальше... Шаховской, он жадный до чужого. И хитрый. Я вот что подумал — а что, если он прознал про тебя? Ты в уединении жила, на краю деревни. Что стоило ему к тебе кого направить, да натаскать на подобные рисования?

— Да не знаю я никакого Шаховского! — выпалила я. — Никогда его не видела! И ко мне не присылал никого! Абсурд какой, Гаврила! Ты сам-то слышишь, что говоришь?

Я от таких обвинений не то что опешила, в осадок выпала! Вот-те на! И это ведь еще додуматься надо!

— А блажь моя, что, сама собою на этом фоне рассосалась? Или он еще и денег вложил, чтобы меня вылечить? Али микстуру волшебную привез из-за границы?

Я сама уже на Гаврилу наступила. Но тот остался на месте недвижимый.

— Ладно, — выдохнул тяжко, точно это я его сейчас тут почем зря обвиняла, а не наоборот. — Может, и так. А только за тобой я приглядывать стану. Негоже барина подводить, особенно сейчас.

— Да следи сколько хочешь! — фыркнула я надменно, ступая дальше по дороге.

В молчании напряженном дошли до околицы, где тропинка сворачивала к моему дому, а дальше шла дорога к кузне.

— Спасибо, что проводил, — сказала, на кузнеца не глядя, все еще обиженная его подозрениями.

— Ты все ж не думай, что все такие понятливые. Раз уж умом Бог не обидел, так хоть будь осторожнее. И помни: коли задумала чего против барина нашего, я первый буду, кто тебя остановит.

— Не задумала я ничего такого, — процедила я сквозь зубы. — Сама в этом селе выросла, сам знаешь. Что мне от Шаховского-то?

Гаврила кивнул, постоял еще мгновение, словно хотел что-то добавить, но потом махнул рукой.

— Ну, бывай. Завтра встретимся, надо к понедельнику все продумать.

— Ага, — согласилась я. — До завтра.

Я смотрела ему вслед, пока высокая фигура не растворилась в сумерках. Потом медленно побрела к дому, размышляя о разговоре.

Так вот в чем дело! Он думает, что я могу быть подослана Шаховским, чтобы навредить барину. А я-то, глупая, уж размечталась, что он ко мне проникся уважением. Как же! Скорее, теперь он станет следить за каждым моим шагом, не доверяя ни единому слову.

И ведь как обидно — я действительно хотела помочь, сделать мельницу лучше прежней. А теперь что? Теперь каждое мое действие будет под подозрением.

Ну и пусть! Я ему докажу, что он ошибался. Мельницу мы восстановим, да еще как!