Закатное солнце пламенно сверкает в разбитых стеклах окон, зажигает пунцовые маки и рыжие подсолнухи на писанном заднике, золотит склоненную голову Светланы.

Сидевший на приступочке в дверях Гаркуша вопросительно и тревожно обводит взглядом хмурые лица товарищей, чешет в затылке и, что-то надумав и загадочно ухмыльнувшись, быстро поднимается и уходит.

—    Мы-то все радовались, — с задумчивой протяжностью вдруг говорит Симагин. — Здорово, мол, в немецкое расположение вклинились! А выходит, что от всего нашего здоровья один аппендицит остался!..

Растерянные смешки.

Светлана быстро поднимает и снова опускает голову.

Славин долго молчит, горбится, постукивает себя по колену ребром ладони, потом говорит спокойно и медленно:

—    Вот что, друзья... Есть такая поговорка на Востоке: «Если враги принимают тебя за льва — рычи!» Положение у нас трудное, очень трудное. Мы, в сущности, окружены. Но немцы думают, что сидим мы тут прочно и основательно, что у нас и людей полным-полно, и вооружение хоть куда! И эту их ошибку мы должны использовать до... — Он умолкает на мгновение, подыскивая слово, шевелит пальцами и, не найдя этого слова, а может быть, не считая больше нужным что-либо скрывать, говорит жестко, просто, с немного грустной улыбкой: — До самой последней минуты и самого последнего патрона. И это, черт возьми, будет нашей с вами победой... Да! Вот и все, собственно, что я хотел вам сказать! Если у кого есть вопросы — пожалуйста!..

Молчание.

—    Нет вопросов?

Старшина Гречко, оправив гимнастерку, говорит вежливо, словно извиняясь:

—    Газет мы давно, товарищ парторг, не читали! Оттого и...

—    Это точно! — подтверждают разом несколько голосов.

Гречко разводит руками.

—    Ну и нервные тоже, конечно! Война!

Тоненький Мыльников задумчиво шмыгает носом:

—    От нервов, говорят, очень исключительно рыбий жир помогает!

Он произносит эти слова с такой наивной и комической важностью, они так неожиданны, эти слова, что (как ни старайся) просто невозможно удержаться от смеха.

—    Мыльников! — раздается озорной крик. — Эгей, Мыльников!

В дверях зала стоит Гаркуша. В руках у него пачка писем. Он хитро щурится, подбегает, пригнувшись, к Мыльникову, трясет у него перед носом большим голубым конвертом.

—    А ну, давай пляши, солдат. Галя твоя тебе письмо отписала! Пляши давай!

—    Будет врать! — и веря, и не веря, бормочет Мыльников.

—    Пляши, говорю!

Гаркуша легонько прихлопывает в ладоши.

—    Барыня, барыня, сударыня-барыня... Ай, жги, Мыльников, жги, говори!..

—    В чем дело, Гаркуша? — строго и в то же самое время с откровенным любопытством спрашивает Славин. — Что за письма у вас?

Гаркуша вытягивается.

—    Обнакновенные письма, товарищ лейтенант! С почты! Которые недоставленные, которые невостребованные. Гражданские, одним словом. С мирного еще времени, — поясняет он, мотнув головой. — Их там, на огневой, у нас сколько хошь!..

Мамакаев решительно тянет руку.

—    Ну-ка, дай почитать!

И еще следом тянутся несколько рук.

—    И мне!

—    И мне давай!

Гаркуша вопросительно смотрит на Славина.

—    Разрешите, товарищ лейтенант?

Славин неопределенно морщится.

—    Вообще-то, видите ли, чужие письма читать не полагается, но... — Он машет рукой. — Можно! Разрешаю!

Гаркуша, просияв, поднимает над головой раскрытую веером пачку конвертов.

—    Подходи по одному!

Он раздает письма, сыплет направо и налево прибаутками:

—    Пишет Мыльникову Галя, дорогая его краля!.. Держи, Мыльников!.. Мамакаев Джемалдин — город Нальчик, дом один... А вот письмо для старшины — агромадной ширины...

Он останавливается перед Симагиным.

—    Гражданин начальник, товарищ Симагин, вам какое письмо желательно будет? Голубое или розовое? Деловое или, извиняюсь, личное?

Симагин усмехается.

—    Ты мне лучше денежный перевод давай. И чтобы сумма поболе!

—    Пож-ж-жалуйста! — поет Гаркуша. — На сто тысяч перевод с получением через год! Бери, не жалко!..

Он подходит к Славину, смущенно улыбается.

—    Почитаете, может, товарищ лейтенант? Одно письмо у меня как раз и осталось! Хотите?!

И Славин тоже улыбается — виновато и смущенно, негромко говорит:

—    Ладно. Оставьте. Я посмотрю.

Гаркуша доверительно склоняется к плечу Славина.

—    А ежели, товарищ лейтенант, вам это не понравится, так я другое доставлю, вы только скажите!..

Тишина. Она прерывается лишь негромким бормотанием, вздохами, шуршанием бумаги.

Защитники дома «На семи ветрах» — истекающее кровью, изнуренное голодом подразделение — читают письма. Чужие письма. Шевелятся обветренные, потрескавшиеся губы, беззвучно произнося слова, обожженные пальцы медленно движутся по строчкам, то мрачнеют, то смеются воспаленные от бессонницы и дыма глаза. Пронзительным майским вечером, в двухстах метрах от немецких траншей, зажав автоматы в коленях, солдаты читают мирные письма.

Лейтенант Славин хмыкает:

—    Вот так задачу мне задали! Продавать Буренку или себе оставить? Прямо и не знаю, что посоветовать!..

И немедленно, подхватывая эту игру, откликается Мыльников:

—    А мне пишут, что Анюта, внучка моя, двоих родила.

Девочку и мальчика. Мальчика в честь меня Игнашей хотят назвать!..

—    Ты что за письмо мне дал?! — гневно наступает старшина Гречко на Гаркушу. — Нет, ты что за письмо, бисов сын, мне подсунул? Всем людям письма как письма, а мне...

Он читает вслух, запинаясь на каждом слове:

—    «Уважаемый коллега! Вы слишком снисходительны к Дженкинсу, полагая, что его концепция ошибочна только в вопросе об эволюции родовой миграции».

Хохот.

Симагин мрачным басом сообщает:

—    А у нас, на тринадцатой-бис, вдвое добыча повысилась. Всем премии дали. Меня лично путевкой в Ялту премировали!..

Кто-то мечтательно вздыхает:

—    Я был в Ялте. В Ялте хорошо!..

И снова тишина.

Солдаты читают письма. Это не смятые, без марок, военные треугольники со штемпелями полевой почты, написанные наспех на клочках случайной бумаги, — это настоящие письма, в плотных конвертах, с марками, солидные довоенные письма, написанные подробно, неторопливо и обстоятельно.

—    Женюсь! — гортанно вскрикивает Мамакаев, поглощенный доставшимся ему письмом. — Честное слово, женюсь на ней!

—    Это на ком же? А? Джемалдин? — интересуется Гаркуша.

—    На ней! — бушует Мамакаев. — На ней, что письмо мне прислала!

Он встает.

—    Слушайте!..

Щелкает выстрел. Сыплется штукатурка, летят стекла, дымится в лучах закатного солнца кирпичная пыль.

Но Мамакаев только отмахивается.

—    Заткнись, глупец!.. Слушайте все, что она мне пишет!.. — Он держит письмо в вытянутой руке и, сверкая глазами, напружинив скулы, очень громко и не очень внятно читает: — «Любимый мой, единственный! По ночам, когда нет сна, я лежу и думаю о тебе. Помнишь, у Лермонтова: «За все, за все тебя благодарю я...»

Светлана, вздрогнув, поднимает голову.

В глазах у нее недоумение и испуг.

Мамакаев читает:

—    «...Ах, как это верно! Вот и я за все тебя благодарю:

и за то, что ты живешь на земле, и за то, что ты