—    Собирайтесь! Как стемнеет, мы отправим связного. Пойдете с ним!

—    Куда? — безучастно и вяло спрашивает Светлана.

—    В штаб дивизии. А там уж разберетесь...

—    Хорошо! — все так же вяло, не двигаясь, соглашается Светлана.

Во дворе, прошелестев, разрывается мина. Комья земли и всяческой дряни вперемешку с кирпичной пылью сыплются сквозь оконце на каменный пол.

Васильев хлопает по плечу стоящего рядом темноглазого красавца.

—    Где Репьев?

—    Наверху, товарищ ротный!

—    Скажи ему, Мамакаев, пусть готовится — скоро пойдет. И передай комвзводам, чтоб стягивали людей к дому — будем занимать оборону.

—    Слушаю, товарищ старший лейтенант! — Мамакаев убегает.

Светлана с внезапным интересом поднимает глаза на Васильева.

—    Вы тут останетесь?

—    Именно!

Светлана улыбается, всплескивает руками, встает.

—    Ой, ну тогда зечем же мне уходить?! Тогда и я останусь!..

—    Нет, вы уйдете! — спокойно говорит Васильев.

—    Нет, я останусь! — не менее спокойно и даже строптиво возражает Светлана. — Здесь у меня имущество, товарищ старший лейтенант! И гражданское и военное — госпитальное. Я его с последней машиной вывезти должна была, а машину разбомбили...

Васильев со злостью перебивает Светлану:

—    Да поймите же вы, черт побери, не могу я вам позволить тут оставаться! Человек вы мне неизвестный, возиться мне с вами некогда...

—    Разрешите, товарищ ротный?! — раздается неожиданно чей-то голос.

—    Ну?

Худенький кривоногий солдатик с удивительно добрым курносым лицом — тот самый почтальон Гаркуша, что приносил когда-то письма в редакцию, — шагнув вперед, к свету, очень внимательно разглядывает Светлану, цокает языком:

—    Ай-ай-ай! Слушай, да я ж тебя знаю, тут в доме у вас газета стояла, точно?! Газета «Вперед»! Я письма приносил, и вроде мы видались... Могло это быть?

—    Могло! — подтверждает Светлана и вдруг, просияв, порывисто обнимает и целует Гаркушу. — Да-да... И я вас теперь узнала, да!

—    Ну, точно! — смущенно и обрадованно говорит Гарку-ша и оборачивается к Васильеву: — Знаю я ее, товарищ старший лейтенант! Гляжу — определенно личность знакомая. В газете она работала, знаю я ее.

—    И еще в госпитале! — не удержавшись, добавляет Светлана. — Потом, после газеты...

—    В госпитале?!

Васильев, охая и потирая раненую ногу, критически оглядывает Светлану.

—    Ну а санинструктором, например, сможете?

Светлана пожимает плечами.

—    Сможет, сможет! — покровительственно свидетельствует Гаркуша. — Знаю я ее, товарищ старший лейтенант!..

Молчание.

—    Ладно, оставайтесь, будете санинструктором! — машет наконец рукой Васильев и криво усмехается: — Пополнение, да! С бору по сосенке! И писаря у меня, и почтальоны, и деды, и внуки!.. А теперь еще вы... Вас как зовут?

—    Светлана.

Помолчав, Васильев говорит строго, понизив голос:

—    Попрошу, санинструктор Светлана, учесть... тут сейчас передний край... самый передний! А народ в роте — я уже сказал — разный... Так что, товарищ санинструктор, насчет всякого такого прочего, — он прищелкивает пальцами, — чтобы ни-ни! Вам понятно?

Светлана с совершенно искренним недоумением качает головой.

—    Нет, товарищ старший лейтенант, нет, непонятно! Что вы имеете в виду?

Васильев подозрительно смотрит на Светлану: притворяется или нет?! Но глаза у Светланы в эту минуту такие честные и ясные, такое искреннее и откровенное непонимание написано на ее лице, что Васильев, даже смутившись, неопределенно хмыкает:

—    Дисциплина, санинструктор, дисциплина, вот что!

Он отворачивается от Светланы, спотыкающимися шагами, опираясь на палку, обходит подвал, к чему-то прислушивается, одобрительно сдвигает брови.

—    А квартира-то подходящая! Прочная квартира!..

Он стукает кулаком по стене, решительно говорит:

—    Тут мой КП будет!

И, снова охнув, он садится, вытягивает ногу и уже дружески, как своей, улыбается Светлане.

—    Ну-ка, дочка, взгляни, пожалуйста, что у меня с ногой.

Так в первых числах мая, измотанное непрерывными боями и потерями, занимает оборону в доме «На семи ветрах» подразделение, которым командует старший лейтенант Васильев.

И снова за каких-нибудь два-три часа неузнаваемо преображается этот многострадальный дом, превращенный теперь в военную крепость и уже именуемый в сводках и донесениях не домом, а стратегическим пунктом...

Подвал, переоборудованный в КП.

Усатый старшина Гречко, исполняющий по совместительству обязанности ротного писаря, протягивает Васильеву ведомость на довольствие и коротко рапортует:

—    Товарищ старший лейтенант! Из личного состава роты на сегодняшний день имеется в наличии ровно тридцать пять человек! — И после паузы добавляет: — И еще один — санинструктор!..

А в помещении сберкассы и почты неторопливо и деловито хозяйничают пулеметчики — бывший почтальон Гар-куша со своим вторым номером, молчаливым и по-крестьянски степенным и основательным Огольцовым. Они притаскивают воду в брезентовых ведрах, сдвигают в один ряд патронные ящики, устанавливают в окне пулемет, маскируя его какими-то веточками, потом заваливают окно мешками с песком, оставляя только узкую смотровую щель, и еще, для верности, подпирают все это сооружение сзади несгораемым сейфом.

—    Вы только, пожалуйста, не попортите его, — просит Светлана. — Там деньги!

—    Ну? — с загоревшими глазами оборачивается Огольцов. — И много?..

Гаркуша смеется.

—    А тебе сколько надо?

—    Пять тыщ! — немедленно отвечает Огольцов.

Гаркуша подмигивает Светлане, как бы приглашая ее

вместе повеселиться.

—    А зачем тебе, Огольцов, пять тыщ?

—    А я бы их мамане послал, старушке! На фронте какие ж заработки! Налево не постреляешь! Послал бы я мамане деньги, а уж ей бы за пять-то тысяч аппарат бы сладили!..

—    Какой еще такой аппарат?

—    А чтоб самогон гнать! — доверчиво и охотно поясняет Огольцов. — Гнала бы себе старушка первачок и жила бы, горя не знала!..

И он уважительно поглаживает рукой свинцовые бока сейфа.

...А в зрительном зале, где тоже каждое окно превращено в бойницу и завалено мешками с песком, сидят на подостланных шинельках солдаты, вяло жуют хлеб, покуривают, дремлют.

Хмурый, большеголовый, с лицом, изрытым оспой, автоматчик Симагин, дожевывая хлеб и аккуратно собрав в ладонь крошки, ворчливо говорит:

—    Я свое дело исполняю, так?! А почему он свое дело не исполняет?

—    Не пройти никак! — вздыхает веснушчатый, с ясными мальчишескими глазами Мыльников. — Кругом дома заминировано, а со стороны дороги немец не пустит! Вот ежели Репьев доберется до штабдива, он им там скажет!..

Симагин, презрительно сплюнув, растягивается на шинели, закидывает руки за голову и, помолчав, упрямо говорит:

—    Репьев Репьевым, а я без супа воевать несогласный!

В стороне, у самой рампы, соорудив из патронных ящиков нечто вроде стола, сидит ополченец, парторг роты, лейтенант Славин, пишет письмо. Услышав последние слова Симагина, он поднимает голову и холодно произносит:

—    Я письмо пишу. В Ленинград. Отцу. Если он жив. Так, может,