выдохнув воздух, притягивает к себе за плечи Светлану. — Прощай, дочка! Счастливо тебе оставаться! Спасибо за все!

—    До свидания, Владимир Петрович!

—    Все! — говорит Васильев и отворачивается.

Жесткие руки тянутся к Светлане.

—    Прощай, дочка!

—    Спасибо, дочка, вернусь — женюсь!

—    Будь жива-здорова, сестрица!..

Гремит издалека веселый и торжественный марш.

Девять человек — горстка солдат, все, что осталось от роты старшего лейтенанта Васильева, — уходят в сумерках по шоссе, уходят туда, вперед, к дальнему лесу, за который ухватилась война; уходят по шоссе, изрытому колдобинами и воронками, опутанному по обочинам колючей проволокой, щедро политому кровью, бензином и потом; уходят, мгновенно вливаясь в общий поток и растворяясь в нем.

А Светлана стоит возле разбитого крыльца разбитого дома и машет им вслед платком.

Все еще гремит в отдалении веселый марш.

—    Эй, солдатка? — окликает Светлану молодой, озорной голос. — Кого ждешь? Пошли с нами, солдатка!

—    А вы куда?

—    На Берлин!

Светлана смеется.

—    Далеко!

И уже не один, а несколько голосов с разных сторон, почти одновременно, и грозно и весело отвечают Светлане:

—    А ничего, дойдем!..

Глава пятая

Диктор по радио говорит:

—    Вчера, четвертого августа, на энском направлении наши войска, продолжая успешно развивать наступление, освободили от немецко-фашистских захватчиков районные центры: Масловку, Воробьево, Кыж, Стрепетово, Лоскутное, Красную Пустошь — и уничтожили в ходе боев большое количество живой силы и техники противника! Наступление.

...Ранний вечер.

Дом стоит в лесах. Присланный штабдивом саперный взвод с помощью санитаров, легкораненых и выздоравливающих заделывает пробоины в стенах, латает крышу, вгоняет новые рамы в слепые окна.

Полощется над разбитым крыльцом, рядом с неведомо как уцелевшей надписью «Добро пожаловать», белый флаг, пересеченный красным крестом.

Во дворе на прежнем месте — под старой березой, в печальном соседстве с братской могилой — растянута на кольях большая палатка.

За деревянным столом, врытым в землю, группа раненых азартно забивает «козла». Их окружают плотным кольцом болельщики — смеются, подают советы, спорят, громко и насмешливо обсуждают каждый ход.

А в помещении сберкассы и почты, снова ставшей дежуркой, свободные сестры и санитарки обступили Муську Кайгородскую.

Муська сидит в центре, на табурете. Лицо у нее в красных пятнах, растерянное, заплаканное, глуповато-счастливое.

—    А еще какие родные есть у него? — спрашивает аптекарша Марья Петровна.

Муська мотает кудрявой головой.

—    Не знаю я, Марья Петровна! Ну ничего я, девочки, не знаю. Люблю его жутко, и все тут!..

—    Любишь?! — язвительно усмехается Тоня Бойкова и вздергивает острые плечи. — Такого? Да еще старого?! Да еще с дитями?!..

—    Врешь ты все, врешь! — кричит Муська и сжимает кулаки. — Какого — такого?! Что ж он, не человек, что ли?! И ничего он не старый, никакой он не старый, просто в годах! А дети у него малые. Две девчонки, ласковые, вроде как он. Я им заместо матери-покойницы буду!..

Она снова начинает плакать. Крупные слезы катятся

по ее лицу, и она их не вытирает, не смахивает, только слизывает время от времени языком.

—    Завтра, значит, едете? — интересуется Вера Смирнова.

Муська шмыгает носом.

—    Ага, завтра. Начальник товарищ Дронов в штабдиве был и документы все на меня выправил, и билеты... Очень он переживает за нас!

Вера вздыхает.

—    Что ж, девочки, каждому свое счастье, умей только дождаться!

Она подходит к окну, смотрит, улыбается.

—    Вон, глядите-ка, Светлана ждала, ждала и дождалась все-таки!

Девушки, толпясь, подбегают к окну, смотрят.

Во дворе на бревнах, освещенные заходящим солнцем, сидят Светлана и широкоплечий, в сером больничном халате и калошах на босу ногу, вихрастый раненый.

Раненый сидит спиной к окну. Он что-то оживленно рассказывает Светлане, и Светлана ахает, всплескивает руками, недоверчиво и счастливо смеется.

—    Дождалась! — говорит Муська.

—    Нет, а все-таки я до сих пор не могу понять, как же вы сразу узнали его?! — тормошит Светлана Суздалева.

Они сидят во дворе на бревнах, освещенные заходящим солнцем.

У Суздалева под больничным халатом стягивает грудь белый панцирь из гипса, бинтов и марли.

—    Я запомнил имя и фамилию — Игорь Корнеев, — говорит Суздалев. — И когда нас познакомили, я сразу понял, что это он.

—    Как странно! Я-то думала, что он сапер... А он разведчик!

—    И хороший, черт его побери, разведчик! Отличный разведчик! Я очень жалею, что не успел с ним толком поговорить...

—    Но вы сказали ему, что видели меня?

Суздалев улыбается.

—    Да. Это я сказал.

—    А он? Что он?

Суздалев молчит, подтягивает спадающую с ноги калошу, морщится, негромко произносит:

—    А он ушел на задание. Готовилось наступление. Нужны были «языки». Он попрощался и ушел. Но глаза у него стали совсем голубыми. А были серые!

Он снова морщится.

—    Я сделал только одну глупость... Я ведь был уверен, что вы ушли отсюда вместе с редакцией... И я сказал ему, чтобы он писал на адрес редакции! И не взял номера его полевой почты!..

Светлана задумчиво покачивает головой.

—    А скажите, Вячеслав Павлович...

И вдруг, не договорив, она поспешно поднимается.

—    Добрый вечер, Наталья Михайловна!

Наталья Михайловна, засунув руки в карманы халата, неторопливо сходит с крыльца, останавливается, коротким кивком отвечает на приветствие Светланы.

—    Добрый вечер! Там Воронин, сестра, просит прочесть ему письмо!

—    Иду, Наталья Михайловна.

Светлана, улыбнувшись Руздалеву, уходит.

Наталья Михайловна провожает ее взглядом, оборачивается к Суздалеву, язвительно щурится.

—    Это не тот случай, капитан! На роль «пэпэжэ» она не подходит! Отправляйтесь-ка лучше в палату, слышите?!.. Ну?!

Суздалев стоит вытянувшись, руки по швам, «ест глазами начальство», отвечает негромко, отчеканивая каждое слово:

—    А я, товарищ главный хирург, товарищ майор медицинской службы, чихал на ваши распоряжения с высокого дерева!

Наталья Михайловна отступает.

—    Вы сошли с ума!..

—    Я отвечаю любезностью на любезность! И не сверкайте на меня глазами. Что вы мне можете сделать? Выписать? Отправить на фронт? Так ведь только об этом я и прошу!..

Молчание.

Небо залито багровым закатом.

Наталья Михайловна, быстро оглядевшись, дергает Суз-далева за вихор, тихо говорит:

—    Нахал ты! И всегда был нахалом, еще в школе! Свалился тут на мою голову!

Она улыбается.

—    Ну, чего ты злишься?

Суздалев, дерзко прищурившись, медленно говорит:

—    А тебе не кажется, товарищ майор медицинской службы, что ты меня просто ревнуешь?

Наталья Михайловна, вспыхнув, меряет Суздалева презрительным взглядом.

—    Нахал!

Она резко поворачивается и уходит.

Темнеет.

В синем небе загораются звезды.

И как всегда перед вечерним отбоем, и в палатке во дворе и в доме возникает особый, ни с чем не сравнимый, тревожный больничный шум: кашель, стоны, раздраженные, капризные