А раз узкое — должен быть резерв. Без всякой науки ясно — резерв!

Кто же все-таки звонил? Наверное, опять сам Антипа? Что же случилось?

— Толенька? — открыла дверь тетя Зина. — Начальник какой-то. Очень просит.

— Кричит? — спросил Толька.

— Громко говорит, но не кричит. Слышно — просит.

— Скажите, что иду, — сказал он.

И хорошо сделал: оказалось такое, что не пойди — потом стыда бы не расхлебать. В рентгенлаборатории забраковали семнадцать узлов из сваренных Юшиным, и почти на всех дефектов было не по одному — по нескольку.

Антипов подал Толику темную рентгеновскую пленку в карандашных пометках. Толик поднял ее на свет — по белой полоске шва были рассыпаны мелкие черные точки.

— Всё к одному, Толя, — развел руками Антипов.

Рядом два слесаря осторожно разделывали под доработку аккуратные, на вид не хуже мастерских швы.

— Юшин даже заплакал, — тихо сказал Володя, и вид у него был такой, как будто тоже только что наревелся.

Уже почти в девять вечера, в кабине старого, с расхлябанным кузовом «газона», стараясь не стеснить, не мешать шоферу, они с Володькой летели в город.

На коленях у Тольки прыгала пухлая тетрадка лекций.

У института Володя вылез вместе с ним, они кинулись в дверь и — вахтерша ахнуть не успела — наверх, на третий этаж.

В коридоре было пусто, только у 314-й комнаты на подоконниках валялись разодранные конспекты и чей-то целый, на радостях или в расстройстве забытый учебник…

Толик присвистнул.

— Пойдем в деканат! Пойдем! — возбудился вдруг Володя. — Он еще там, точно там! Я ему все объясню, он у тебя примет!

— Да ладно, брось ты! — засмеялся Толик.

Он даже как будто обрадовался такому повороту, колебания — сдавать или не сдавать — были теперь позади, и неожиданная Володькина вспышка его рассмешила.

— Я говорю — пойдем! — упрямо за руку тянул его Володька. — Томилин у вас принимает? Я его знаю, он человек, я у него на кафедре работал, холодильниками занимался, он — человек.

Толик, улыбаясь, шел за ним.

В приемной у декана еще горел свет. Володька храбро распахнул дверь — секретарша, с ключами и сумочкой в руках, вскрикнула.

— Здравствуйте! А Томилин здесь? — устремился на нее Володька.

— Да никого нет! Что такое? Что случилось? — приходила в себя секретарша.

— А экзамена не было? Термодинамики? — выпалил Володька.

— Почему не было? Экзамен был, — пожала та плечами.

Володька взглянул на Толика и сморщился. Толик снова рассмеялся. Девушка-секретарша строго посмотрела на него: наверное, жалела Володьку.

— Ну пойдем, старик, — развел руками Володька. — Ничего не поделаешь — невезуха.

Секретарша застучала за ними по лестнице каблучками.

— Опоздали? — посочувствовала она, догоняя.

— Опоздали.

— А вы не очень расстраивайтесь: сегодня так плохо сдавали, просто удивительно. Многие вообще не стали сдавать — не решились.

— Ну, спасибо, утешили! — засмеялся Толик.

— Пошли ко мне, — сказал на улице Володя.

— Ну что ты? — сказал Толик. — Такое время.

Но Володька, все еще не остывший от недавней неожиданной решительности, через квартал затянул его в парадную, в лифт, и они поехали на последний этаж.

Володину жену Толик знал: раза три или четыре Володька привозил ее на заводские вечера и знакомил со всеми своими ребятами. Галей, кажется, звали. Галя тогда показалась Толику простой и веселой, и он сейчас шел без особого стеснения.

Она открыла дверь и заулыбалась.

— Мать, с голоду дохнем, — с порога заявил Володька.

— Надо думать, — сказала она. — Проходите, проходите, работнички. Ну, выполнили, наконец, свой план?

— Почему, наконец? — сказал Володя. — Выполнили досрочно — за три часа до срока. А сейчас там уже перевыполняют.

— Как же это без вас-то, — смеялась Галя.

Они расположились в кухне: в комнатке спала их дочка. Галя протестовала, убеждала, что дочка спит крепко, но Володька сказал: «Ладно, мать, не мельтеши, мы по-домашнему», и она не стала больше спорить, а Толик, в знак восхищения, покачал для Володьки головой — ничего у тебя в семье, порядок.

От водки Толик отказался принципиально: с горя не пью, но, накормив их, Галя уговорила попробовать кофе с коньяком, и то ли оттого, что очень устал, то ли коньяка ему влили больше, чем кофе, он слегка захмелел — разболтался.

Ударился в воспоминания. Сначала, конечно, о бате — обидно вот: хотел старику подарок сделать, батя у него знаменитый в Кадиевке старик, — дальше незаметно вообще о своей Кадиевке — школа, штанга, волейбол, а потом все вперемежку до самой армии — граница в Карелии, лоси и медведи, гауптвахта в Петрозаводске. Впрочем, гауптвахта — ни за что, по недоразумению.

А Володька в сотый раз разъяснял жене, какое у них было отчаянное положение: за всю его работу первый раз такое, — и если бы не Толик…

Толик его прерывал, смеялся, что он-то дома ночует и не собирается уходить в КБ.

— А я уйду, — говорил Володька. — Увидишь — уйду.

Толик наконец спохватился, стал прощаться. Володька увязался провожать, он согласился — до остановки.

Трамвая не было долго.

— Ладно, старик, — говорил Володька. — Не расстраивайся. Знаешь, если бы ты плюнул и не пришел, я бы о тебе мнения не изменил. Веришь — не изменил бы. И Антипа — тоже. Даю слово. Ведь все-таки у каждого есть еще и личные интересы. В общем ты мог бы и не приходить, так? Но вот я уверен, что в таком случае у самого тебя червячок такой, как Антипа говорит, — червячок в душе, — остался бы. И ты бы к бате своему с ним поехал. Вот поэтому ты и не мог отказаться. И сейчас вот — плохо, то есть жалко, что термодинамику мы не свалили, но все равно лучше так, правда? А то бы был червячок этот. Был бы?

— Был бы, — улыбнулся Толик.

На электричку в 0.12 он опоздал.

Как выскочил из трамвая, сразу побежал, и уже скатывался с моста по последним ступенькам, а она закрыла двери и — угу!

Следующая в расписании в 0.57.

Он засунул конспекты за ремень, привалился спиной к граненому бетонному столбу и вдруг почувствовал такую усталость, такую тяжесть в расслабленном после бега теле, что, кажется, лег бы сейчас где стоит и проспал неизвестно сколько.

Так он и простоял, пока из тупика не подползла следующая электричка. Двери открыли, но света не зажгли, и он чувствовал, что если сядет в темный вагон, то уснет, уедет на конечную. Но войти, сесть, уснуть очень хотелось. От соблазна он побрел на вокзальную площадь, минут десять послонялся там — вернулся.

Электричка все еще стояла черная.

Он побрел по платформе вперед. За одним окном, в слабом, с высокого фонарного столба, свете, он уловил какое-то движение и вошел. На фоне светлого изнутри стекла чернела чья-то голова, а когда он