остановился, прижался к каменной стенке. Медное солнце лежало уже на ледяном горбе русла, плавя красный лед и снег. Кирилл так долго смотрел на него, что в глазах заиграли алые дуги. Он закрыл глаза — на душе от тишины и закатной непередаваемой красы стало покойно и печально. Откуда-то всплывали слова, пытавшиеся передать всю эту красу, и тут же забывались. Так бы всю жизнь смотреть и говорить, что видишь, а больше ничего не надо…

За спиной Кирилла кто-то прыгнул с обрыва в обмерзший сугроб. Он вздрогнул, будто его ударило высоким током. Но это был только бездомный пес — бездомный настолько, что не захотел даже лаять на пришельца, как сделала бы любая собака поселка. Он не предъявлял своих прав на эти дома, заборы и помойки, а только спросил коричневыми глазами, не дадут ли поесть.

Кирилл развернул остатки куропаткиного крылышка и кинул в снег. Пес два раза хрустнул косточками, и крылышко исчезло. Дальше они пошли вместе. Когда же у крайнего дома, где пропадала тропа, на Кирилла бросились две местные шавки, пес мигом загнал обеих в подворотню. Они замолчали, потому что боялись бездомных.

— Заступился, — пробормотал Кирилл и бросил псу кусок хлеба. — Поправляйся, бродяжка.

Он ощутил непонятную растроганность, душевную размягченность, и отметил, что ему сегодня с утра все как-то не по себе: всякая случайная горькая мысль колом становилась в горле, а радостная вызывала ненормальный смех. Вот и пес этот… Никто так не заступался за Кирилла, даже дорогой адвокат. Ему вдруг показалось, что у него сегодня праздник не праздник, а так — перемена какая-то радостная. А может быть, просто близость людей…

— Побежали, — позвал он пса, устремляясь на главную улицу поселка, к экспедиционной конторе. Ее он узнал по длинному складу, возле которого толпился народ, — наверное, сегодня выдавали спецодежду.

Пробежав шагов десять, Кирилл оглянулся и обнаружил, что рядом нет пса. Тот стоял у забора и печальными глазами смотрел ему вслед. Свалявшаяся шерсть на острой спине шевелилась от холодного ветра.

— Ты чего? — спросил Кирилл.

Пес тихонько гавкнул. Наверное, кто-нибудь из экспедиции отучил его бегать к конторе.

— Пошли, — сказал Кирилл. — Нас тут никто не знает. Приживемся, укроемся.

Пес нерешительно поднялся, сделал несколько шагов, но тут из соседних ворот вышла толстая старуха.

Ей, видно, некуда было торопиться. Увидев Кирилла, она остановилась и расставила тяжелые ноги в обрезанных валенках с галошами. Кирилл непослушной рукой надвинул на глаза мохнатую дедову шапку. Пес зарычал. Толстуха обернулась к нему и вдруг, затопав ногой, крикнула тонко:

— Пошла прочь, пропащая душа!

Пес в ужасе сиганул в сторону и скрылся за домом. Довольная старуха пошла дальше. Кирилл постоял, передохнул страх. Пес не возвращался. Кажется, невелика потеря, но Кирилл почувствовал внезапное неодолимое беспокойство при мысли, что пес пропал совсем. Он обошел старухин дом и снова очутился за поселком, на дороге, размолотой вездеходами. На той самой, которая, если верить деду, уходила в город.

Пес мялся у обочины. Когда Кирилл вышел на дорогу, он подбежал и прижался боком к сапогу. Кирилл присел, взял его за загривок, поднял мордой кверху. Собачьи глаза сузились — то ли ласково, то ли настороженно. Кирилл вздохнул. От острого воздуха тихонько разламывало грудь. Пес закрыл глаза, будто решив, что теперь ему не сделают ничего плохого.

Кирилл вскочил:

— Пошли! Не до утра же сидеть тут!

Он снова посмотрел в сторону барака. Народ рассасывался, получив положенное — брезентуху, телогрейку, сапоги. Солнце напоследок наливалось угольным жаром, готовое провалиться в расплавленный лед, в полынью.

— Ну! — крикнул Кирилл нетерпеливо. — Куда идем?

Пес прыжком вылетел на середину дороги, закувыркался, заиграл, взметывая вверх сияющий снег. Кирилл, напряженно улыбаясь, смотрел ему вслед. Пса будто сильным ветром относило в сторону города.

— Чудак! — позвал Кирилл. — Кто там нас ждет?

Пес не слышал.

— А может, и ждут, — тихо сказал себе Кирилл.

Он все смотрел на дорогу. Ему казалось, будто он видит ее дальний конец. Там, в конце пути, кто-то давно и терпеливо ждет его, зная, что он придет.

Думать о тех, кто ждет его, было и радостно, и страшно. Но новый страх этот был как комок льда, тающий на ладони, а в тишине сердца, в тайном средоточии сил, то плохо, то хорошо управлявших жизнью Кирилла, жило теперь только уверенное ожидание встречи.

Как он жил до сих пор без этого ожидания?

— Идем, — еще тише сказал он подбежавшему псу. — Не бойся.

Сберегая силы для дальнего пути, он ровным шагом двинулся по дороге в город. Небо темнело стремительно. Осторожно шипели под ветром кусты.

И глаза его, раскрытые изумленно, как в первый день жизни, уже видели сквозь чащу и мглу горящие призывно беспощадные и добрые огни.

Виктор Каторгин

„ЧЕТВЕРКА“ ДЛЯ БАТИ

Он рассчитывал, что на завод в эти дни его не затянут.

Всю термодинамику он поделил на три равные части, чтобы потом, на четвертый день, повторить самое трудное, и тогда — порядок. Тогда «четверка» обеспечена. Если не «пятерка».

Так планировать было рискованно — конец месяца, но он считал, что у него особые обстоятельства и начальство это учтет. На год положено тридцать свободных дней, а он использовал двадцать. Четыре дня уйдут на термодинамику, а остальные пропадают — ведь их нельзя, как отгулы, прибавить к отпуску — вот он и предупредил Володю-мастера, чтобы тот хоть в эти дни его не трогал.

— Ладно, Толик, постараюсь, — пообещал Володя.

— Во! Постарается! Ты не думай, я серьезно. Последний экзамен. Мне «четверку» позарез надо, сам знаешь, зачем.

— Знаю, — грустно подтвердил Володя.

В мастерах Володя ходил уже год, но все еще не втянулся и чуть что — грозился уйти в конструкторы. За глаза его так и звали — Володя Уйду в КБ. Он был мягковат, и Толик надеялся, что после их разговора у него к телефону рука не поднимется.

Он одолел двенадцать лекций и улыбался, воображая, какая роскошь учиться на дневном: вот так весь год почитывай себе лекции — ни забот, ни хлопот. Мог бы и больше, но из кожи не лез, возился с гирями — целый набор, гордость их сто третьей комнаты, один раз сгонял на Мишкином велосипеде до самого красноглинского спуска, а вечером позвонил Ленке, и они сходили на последний сеанс в «Космос».

Еще сидели в скверике за стадионом.

Он похвалился, что живет сейчас один: Миша Копылов, коллега-сварщик, улетел на доработку их изделий, а хозяин третьей кровати полтора года как женат, но не выписывается, ждет квартиру. Ленка сказала,