заверил корреспондента, что автор тетрадки помер с концами, а с ним и его товарищ, и этот документ можно принять как подлинный, не поддельный, потому что даже он, оперуполномоченный, ему доверяет.

И корреспондент увез тетрадь с собой, а потом приезжал еще какой-то тип, поважнее, тоже наводил справки о беглецах, ходил даже в тайгу (но недалеко, с километр) и все качал головой.

Больше ничего неизвестно.

— Чтоб они все передохли, — со слезой сказал Санька. — Теперь устроют шмон на всю область. Если ты газетный корреспондент, то и пиши про живых, а мертвых не тронь! Помереть спокойно не дадут.

Кирилл возразил:

— Саня, ты зря, они искать не будут. Если уж районный опер… Саня, это им, наверное, понравилось, как я написал. А?

— Понимаешь ты много, писатель! Да они теперь всю тайгу…

— Ну ладно, ладно, посмотрим, что дальше будет.

С неделю Кирилл плохо спал по ночам — все чудилось ему, как читают его дневник, удивляются, хвалят, а то и смеются над ним. Главное — не вернуть уже написанного, не переделать заново, хоть есть там, наверное, и смешные, и глупые места. Как в суде — сказал последнее слово, и больше тебя не слушают, только где-то за дверями дерматиновыми судьбу твою решают. Но через неделю все прошло.

А еще недели через три случилось совсем непонятное. Является из поселка дед в дым пьяный (лошадь умная сама дорогу нашла, не то — хана деду по сорокаградусному морозу) и сует Кириллу бутылку спирта и толстый журнал.

— Получай, Кирилка, талантливый ты человек! Вот — книга. Печатается в городе, называется… альманах. Раз в три месяца. Я все узнал. И твоя фамилия на видном месте, как передовика промысла, и человеческий документ! А я замерз, ух — замерз.

Дед убежал в хатон, оставив ошалевшего Кирилла посреди вырубки с бутылкой в одной и журналом в другой руке.

Подошел Санька, выхватил журнал, раскрыл на замусоленной странице. Глаза его страшно блестели, как у зайца, прижатого гончими. Вздрагивая губами, стал читать. Кирилл заглянул через его плечо.

Заглавие было — «Волки». Полстраницы занимал мелкий шрифт вступления — судя по всему, старался тот самый тип, что раскопал тетрадь в отделении милиции. А ниже — крупно, разборчиво, до рези в глазах: «Сегодня пайка неба голубая, теплая…» — и прочее, все, о чем писал Кирилл. А чтобы ясно было, кто писал, выше мелкого шрифта и выше заголовка стояло, как в протоколе допроса: К. Кумков.

«Он дал свои последние показания», — прочел Кирилл, и только тогда дошло до него, что его липовый дневник напечатан в толстом альманахе и все, что он придумал, над чем мучился, отчего был счастлив, может прочесть теперь каждый. Ему стало страшно.

— Влипли, — установил Санька.

Он сунул журнал Кириллу, отнял бутылку и, съежившись, побежал по хрустящему снежку в темную землянку.

Не чуя мороза, Кирилл внимательно прочел предисловие. В нем описывался пожар, побег и — на основе географии — доказывалась невозможность в подобной ситуации остаться в живых. Потом яркими словами излагалась судьба фарцовщика Кумкова, талантливого человека, затянутого гнилой средой. В том, что в лице Кумкова человечество потеряло многообещающего писателя, который, будучи поставлен на правильный путь, мог бы обогатить и прочее, читатели убедятся, ознакомившись с его предсмертным дневником. Это — человеческий документ необычайной убедительности и силы, хотя и не лишенный отдельных стилевых и идейных шероховатостей. Странной мистикой отдает, например, рассуждение автора о бродячих душах.

Не сходя с места, Кирилл прочел свое сочинение. Теперь, отпечатанное строгим шрифтом, разбитое на абзацы, отредактированное, оно выглядело, как настоящий рассказ. Рассказ захватывал трагической стремительностью событий и яркостью зарисовок. Он нравился. Он очень нравился Кириллу, и Кирилл шептал:

— Способный писатель. Такой способный, что всех обманул. Все читают и, наверное, жалеют. А меня не жалеть, мне завидовать надо, чудаки-люди! Вот он я — живой. Я уже не стишки в блокнотиках пишу, чтобы мама не заметила и папа не засмеял, — я в журналах печатаюсь! Эх, показать бы кому, хоть в Ленинграде!.. Нет, не покажешь. Сиди, не рыпайся. Но все равно хорошо!

Он свернул журнал и побежал за Санькой. В землянке, подпрыгивая на пружинистых нарах, выпил за первый день своей славы. Санька угрюмо молчал. Пьяным голосом Кирилл утешал его:

— Саня, ты не бойся! Нас теперь не тронут — мы теперь официально и всесоюзно мертвые! А хорошо бы гонорар оттуда получить — хоть на похороны… Прийти и…

— Ты это брось! — испугался Санька. — Нам теперь тихо сидеть надо! И без того оперы засуетятся — не может быть такого случая, чтобы тела пропали. И потом… Знаешь, я с дедом говорил. Он разрешает — живи, дескать, у меня, покуда не надоест. Я уж думал, думал… А тут ты, талант. Не надо было талантливо писать — про бурундуков там и прочую мелочь! Сгнила бы твоя тетрадка в отделении — как хорошо…

— Нет, Саня, что ты! Я же хотел как лучше. Саня, ты меня прости, но мне знаешь как приятно! Ну… Нет… не объяснить мне тебе это.

— Понятно, чего там. Все вы, городские, с придурью.

Однако больше Санька не скулил. Назавтра проспался дед, целый день они гонялись за белками, а когда вернулись, никто слова не сказал о журнале. Кирилл спрятал его под нары, завернув в чистую портянку.

Санька под разными предлогами долго не пускал деда в поселок — боялся, что тот снова принесет дурные вести. У них накопилось уже порядочно шкурок и кончилась мука. Наконец, деду стало невтерпеж — он собрал в куль добычу и ушел.

Через день он вернулся злой как черт. Не говоря ни слова, достал из валенка мятую газету и сунул ее под нос Кириллу. Санька глянул и только плюнул. Речь снова шла о рассказе «Волки».

Редакция альманаха получила много писем. Читатели интересовались всем; кто были родители Кирилла, где он учился, куда смотрели учителя и комсомольская организация, и нашли ли тела утопленников.

Ввиду того что альманах выходил редко, настырный корреспондент — крестный Кирилла — ответил через газету. Ответы были невразумительны: вся Кириллова биография осталась в Ленинграде, тела утопленников, наверное, песком замыло, а выудить что-нибудь новое из начальства корреспонденту не удалось. Пришлось ему от себя добавить, что люди бывают хорошие и плохие, и лучше быть хорошим. Примерно в этом роде он закончил свою статью.

В общем, зря боялся Санька: статья была нестрашная. Хотя правильнее было бы сказать, что Санька не просто боялся, а боялся принципиально, считая, что лучше пять раз испугаться, чем один раз погореть.

Кирилл спрятал газету в ту же портянку, что и журнал. Он до сумерек бродил по тайге, залезал в