За баррикадой, перекрывавшей улицу, возвышался шпиль здания телецентра, а над ним, почти в недостижимой вышине, но кажущийся таким близким чёрный силуэт «Голиафа» заслонял Мю Льва, накрывая мир своей тенью. Вдоль обочины стояла бесчисленная вереница грузовиков, а военные в химзащите грузили в кузова чёрные мешки…

Следующий кадр показывал дымящиеся остатки какого-то здания в центре столицы… Обрушенный свод станции метро… Снова мёртвые тела на тротуаре у многоэтажного дома… Догоревший остов броневика возле дорожной баррикады.

— Это бойня, — голос звучал плоским эхом в собственной голове. — Откуда у вас эти снимки?

Адмирал Горячев нажал на панель, останавливая кадр на груде детских сандалий, высыпанной возле зелёного мусорного контейнера.

— Источник – Рихард Фройде, — сообщил адмирал. — Он прибыл на Пирос на «Голиафе» в составе «миротворческой миссии». Работал по медицинской части, не военный. И это его последняя передача. Он – причина, по которой «Опека» ещё дышит. И его нужно извлечь, пока его не упаковали в один из этих мешков.

«Подделка», — отчаянно цеплялся разум, отказываясь принимать увиденное. — «Монтаж. Пропаганда».

Видеоизображения и даже видеозаписи подделать ничего не стоит. Вот только зачем? А главное – кто осуществил эту подделку? Россы – чтобы заманить меня на Пирос? Не похоже, ведь я и так у них в кармане… Кто-то через связного или агента, чтобы заманить на Пирос россов? Вот это вполне может быть.

Но… мой позвоночник знал правду. Он ныл той же старой, знакомой болью, что и в опустевшем интернате. Я видела уже знакомую картину, которую наблюдала регулярно – это был почерк системы, для которой жизнь – просто переменная в уравнении. И на Пиросе переменных оказалось слишком много – а потому их решили… обнулить.

— По нашим данным, — голос Горячева был хриплым, будто скрип ржавых петель, — для «зачистки» Ла Кахеты от повстанцев был применён тактический психотропно-цитотоксичный агент «Спокойствие». Официально – для минимизации потерь при штурме. Фактически – для тотальной зачистки территории. Сорок тысяч трупов. Двести тысяч беженцев, которых никто не ждёт.

— Это… геноцид, — едва слышно прошептал Агапов – будто боялся, что это слово материализуется прямо в зале. — Я всё ещё уверен, что нам нужно обнародовать это в средствах массовой информации Сектора. Мир должен знать.

— Профессор, мир только что продемонстрировал, что он с этим делает. — Крючков даже не повысил голоса, но каждое его слово было как плевок. — Он хоронит в безымянных рвах и стирает из репортажей, а наша информация станет ещё одной теорией заговора для маргиналов. Мы не станем кричать в стену – вместо этого мы будем строить укрытие. И я не изменю своё решение относительно проекта – он закрывается на неопределённый срок…

Экран заполнило небо. Тяжёлое, пыльное, почти оранжевое, на фоне которого сквозь дымную пелену проступал знакомый громоздкий силуэт – «Голиаф», нависший над горизонтом. От него тянулись к земле едва заметные пунктиры – десантные капсулы, словно мошкара, мечущиеся по пути к поверхности.

А затем в кадр влетели маленькие пятнышки истребителей. Юркие и быстрые, они шли на линкор с двух сторон – не строем, а вразнобой, как деревенские мальчишки, которые решили закидать камнями матёрого уголовника. А «Голиаф» даже не шелохнулся – выпустил целый рой перехватчиков.

Один истребитель вспух оранжевым шаром и рассыпался в воздухе. Второй клюнул носом и, волоча за собой дымный шлейф, ушёл вниз, к земле. Третий лопнул белой вспышкой – ПВО линкора работало спокойно, методично, как молоток.

Но последний истребитель прорвался, приблизился и огненной иглой воткнулся в бок корабля, которому этот удар был, что слону дробина.

Крючков нарушил молчание и прокомментировал:

— Повстанцы успели поднять звено истребителей до того, как десант конфедератов вернул себе космодром. Но им было нечего противопоставить такой огневой мощи.

Голубое небо на экране сменилось серым асфальтом. Солдаты в химзащите рутинно таскали чёрные мешки, забрасывая их в открытые грузовики. На присыпанном пылью тротуаре лежали бойцы с нашивками «Фуэрцы дель Камбио» – бледно-серые, наполовину раздетые, в нелепых позах, глядящие пустыми глазами в небо. А ещё – обычные люди в гражданской одежде, которых было намного больше, чем бойцов боевого крыла профсоюза, который когда-то создавал Альберт Отеро… И снова мешки всех размеров – большие, средние, маленькие… Кто же нашёл свой конец в этих маленьких мешках?

— Этого не может быть, — наконец выдавила я из себя. — Эти кадры – ненастоящие.

Крючков вздохнул и сжал губы. Впервые за всю беседу в нём промелькнуло что-то человеческое. Или мне только показалось?

Адмирал Горячев подал голос:

— Волкова, теперь вы понимаете, что они сделают с нами, если доберутся сюда? Проект «Чужие среди нас» с его массовыми арестами покажется утренником в детском саду. Этим существам нельзя было давать технологии гиперперехода. Им нельзя давать технологию кваркового синтеза. Они и те, кто теперь их контролирует, всё используют во вред тем, кого из раза в раз назначают врагами…

В чём-то он был прав, этого не отнять. Хоть за всеми этими ужасами в итоге стоит тот, кто отдаёт приказ, никакой конечной роли это не играло – люди и внедрённые псионики работали заодно. Они вместе двигали рычаги этой машины, созданной для управления человечеством. Управления – а если привычные схемы давали сбой, то уничтожения. Незначительный нюанс заключался лишь в том, что с какого-то момента у рычагов машины появилась ещё одна пара рук – длиннопалых, иссиня-бледных, сухощавых.

— Вы хотите, чтобы я туда вернулась. — Я констатировала факт – ледяная ясность вытесняла всё – и шок, и ужас. — Но почему именно я?

— Вы знаете местность. — Крючков начал загибать пальцы. — Вы – живой детектор пси-агентов. Вы умеете за себя постоять. Но главное – у вас нет выбора. — Он откинулся в кресле, демонстрируя, что дискуссия окончена. — Группа уже готова и будет ждать на космодроме. А вы получаете форму и статус временного контрактника службы безопасности. Челнок вылетает через три часа.

— Три часа? — Я затравленно оглянулась на Агапова – он с напускной сосредоточенностью изучал голограмму на столешнице перед собой. — Мне нужно проститься. Хотя бы…

— Все необходимые прощания за вас уже состоялись, — парировал Крючков без колебаний. — Ваши друзья будут в безопасности. Под нашим пристальным вниманием. Вы ведь понимаете, что это значит… Волкова. Агапов. Вы свободны. — Крючков даже не взглянул на нас, перелистывая голограмму повестки заседания. — Владимир