class="p1">Гроссмейстер попробовал перегруппироваться — конь на d2, потом на c4, я ответил слоном. Ботвинник пошёл на принцип: пешка с e2 рванула вперёд через клетку, на e4. Расчёт понятный — проскочить мимо моей упрямой пешки на d4, не дав ей себя задеть. Но правило взятия на проходе для того и придумано, чтобы такие хитрости не проходили даром. Я снял его пешку с доски, моя встала на e3 и оказалась в одном шаге от его короля. Ботвинник забрал её пешкой f, центр наконец вскрылся, но теперь уже на моих условиях.

Тихий ход — а4. Маленькая, неприметная, но упорная пешечка ползёт по краю, а у белого ферзя вдруг становится тесно. Ботвинник отвёл его. Следующим ходом — c5. Ещё одна пешка, ещё один тихий укол. Он закрылся — d5, я перевёл слона на d6, он перегруппировал слона на c3.

И тут я предложил размен ферзей.

Ботвинник задумался надолго. В сложной позиции, с висящей пешкой, с моим конём на отшибе — предложить размен в таких условиях может либо безумец, либо человек, у которого есть план. Ботвинник получил не столько шахматную, сколько человеческую «вилку»: согласиться — значит признать, что инициатива за мной. Отказаться — значит пожертвовать возможностью ради эго.

Эго на доску игроки уровня гроссмейстера не кладут, поэтому Михаил Моисеевич взял. Ферзей не стало, и доска как будто выдохнула. Я перевёл коня поближе, он — короля. Несколько ходов мы переставляли фигуры, прощупывая друг друга, а потом я сыграл f5.

Прорыв. Ровно в тот момент, когда его король вышел из угла, а ладьи ещё не успели поладить между собой. Размен пешек, размен слонов, моя ладья ворвалась по линии f, потом по третьей горизонтали — с шахом, и пошла косить. Слон за коня, ладья за пешку — счёт шёл уже не на фигуры, а на пешки, и каждая моя пешка ползла к восьмой горизонтали, как солдат в полный рост.

Ботвинник держался. Его король метался по доске — из угла к центру, из центра обратно. Он пытался остановить мою пешку «h», потом мою пешку «b». Одну остановил, но прошла другая. На шестьдесят четвёртом ходу я поставил ферзя — на одну секунду, потому что он тут же его забрал ладьёй, а я забрал ладью своей. Размен, размен, размен. У меня остались король, ладья, проходная пешка, а его король бегал по доске, пытаясь найти возможность, которой не было.

Гроссмейстер не сдавался, а сделал еще несколько ходов для приличия, в конце концов уперевшись в мой шах ладьей. Не поднимая от доски взгляда, Ботвинник помолчал минут десять, потом снял очки, протер их платком, и поглазел на позицию еще пяток минут. Уверившись, он посмотрел на меня и спокойным, рабочим тоном оценил:

— Феноменально. Как вас зовут, молодой человек?

Испытание пройдено, и мы скорее всего успеем сыграть еще разок — всего два с половиной часа партия заняла.

* * *

Следующим утром, первым делом, я позвонил в деревню и попросил телефонистку передать родителям новости.

— Ботвинник. Да, тот самый. Мы с ним две партии вчера сыграли, я выиграл обе. Теперь меня в сборную РСФСР возьмут, поеду в Куйбышев на чемпионат. Если хорошо выступлю — дадут мастера спорта.

— Это очень хорошо, — ответила Валентина Викторовна. — Уверен, Аня от радости плясать будет.

Немного подумав, я не без смущения добавил:

— Передайте ей, пожалуйста, что я безумно скучаю по ним всем. И раньше скучал, а теперь, когда на другом куске страны, в два раза сильнее.

— А у меня сын — раздолбай! — вздохнула Валентина Викторовна. — Все, побежала, а то обед начинается, — бросила трубку.

А если бы у меня еще что-то для передачи было? Эх, деревня — на ушах стоит от моих похождений, и в кои-то веки новые темы для разговора появляются быстрее, чем выветриваются старые.

Уходить рано, и я устроился ждать подальше от окон и от курильщиков соответственно. Толку мало, почти все советские помещения уже не спасти от вечной копоти, но смириться и забить я тоже не могу. Минут через восемь меня позвала телефонистка:

— По указанному номеру соединения нет. Повторять заказ будете?

Я покосился на свою заявку. Номер на двести процентов правильный, потому что там любимая женщина живет. Насколько сложно для элитной семьи поменять номер? Да один звонок — но его же сделать надо. Ох, послал Бог тещу…

— Не буду. Спасибо, — буркнул я и ушел ждать третий свой звонок.

Даже два звонка из трех делать дорого. Не разориться бы — командировочных мне нынче не дали, потому что по своей инициативе поехал. Да пес с ними, с копеечками — я бы и сотню заплатил, лишь бы с Таней хоть немного поговорить. Сука ты, теща, и вот это вот «…соединения нет» я запомню как минимум до конца этой жизни. Мстить теще — все равно, что наказывать пустобрехую псину за лай, и я не буду, но — запомню.

Пакостно на душе. Тревожно. На Куйбышев еду незаслуженно, через программу, и от этого совестно, но не слишком. Хуже было бы подвести всех, кто связи ради меня напрягал и еще напряжет. Если бы без программы, естественным образом отобрался, смог бы перебивать этим мысли о Тане, а так получается уныние на обоих концах моей мысленной палки.

Меня позвали в третий раз.

— Здрасьте, теть Клав.

— Здравствуй, Юра! — обрадовалась вахтерша. — Че там?

— Ботвиннику я понравился, на чемпионат РСФСР меня отправит, — коротко отчитался я и добавил. — Не пью.

Тетя Клава хохотнула.

— Мои ничего про Таню не говорили? — спросил я.

— Ничего не говорили, Юрочка, — почти виновато ответила теть Клава.

— А сами они как? — спросил я.

Вахтерша бодро затарахтела:

— Хорошо все. Костенька с Людочкой на свадьбу пригласили, летом, а мне, старой даже пойти не в чем, но ничего, придумаю как нарядиться. А Ирочка… — она захихикала так, будто ей двадцать, и я подумал о том, что девушки остаются девушками даже в пожилом возрасте. — Витьку при всех послала, прямо в буфете на большой перемене. Сказала, что даже если он все должности в Союзе займет, ей даром не нужен будет, потому что она усы терпеть не может. А он — слыш? — где-то бритву прямо на перемене нашел, и в буфет вернулся уже без усов.

Я невольно посмеялся с