часто требовали под предлогом «работы на короля» и потому, что нельзя же терять весь день и напрасно стаптывать башмаки, не получая ничего взамен – как известно, воздухом сыт не будешь, и поэтому бунтовщики ели и, что еще понятнее, пили во время захвата замков. И все же крестьяне собирались толпами не ради воровства – они пришли разрушать и делали это совершенно осознанно.

Хотя крестьяне были убеждены в существовании неких распоряжений (об этом уже говорилось выше), заговор представляется просто невозможным. Бунты отличались явной архаикой – не было ни плана, ни вождя. Разумеется, действовали местные зачинщики, без которых не было бы вообще никаких коллективных протестов, но они появлялись в результате стечения обстоятельств и не играли особой роли.

Если использовать материалы допросов в Маконе и на их основании нанести маршруты обвиняемых на карту, то можно прийти к выводу, что они пересекаются во всех направлениях: край окажется покрытым множеством хаотично перемещающихся небольших отрядов, которые собирались вместе лишь вокруг замков – все они были хорошо знакомы бунтовщикам. Единственным исключением стал поход на Клюни, но идея нападения на знаменитое аббатство буквально витала в воздухе. Некоторые современники, сразу познакомившиеся с легендой о «распоряжениях» и пытавшиеся ее разгадать, почти не ошиблись: «К счастью, в собравшейся толпе не оказалось ни одного достаточно образованного и умного человека, чтобы довести до конца поспешно начатое дело», – говорится в одном из свидетельств, к которому явно причастен Дезотё. А вот мнение королевского судьи по уголовным делам, судившего в Шалоне 24 арестованных: «Ни один из них в своих действиях не руководствовался никакими другими соображениями, кроме стремления к грабежу и разнузданности, которое, как они считали, оправдывалось их воображаемыми правами: все они собрались словно по общему согласию, чтобы разорять замки и дома и освободиться от повинностей, сжигая поземельные архивы. К этому можно добавить, что ими двигала вечная ненависть бедных к богатым, которая выросла еще больше от всеобщего брожения умов. Как нам представляется, ни один из них не действовал под влиянием той тайной силы, которая в настоящий момент является предметом поисков уважаемого Национального собрания». Это суждение кажется нам разумным.

Речь шла о том, чтобы избавиться от бремени, которое давило на народ: косвенных налогов, десятины и феодальных повинностей. Поскольку их тяжесть менялась в зависимости от той или иной провинции или от прихода к приходу, а сам феодальный строй отличался бесконечным многообразием форм, также существенно варьировались требования бунтовщиков. В рамках нашего исследования их подробный анализ невозможен, но, по большому счету, цель остается прежней. Наверно, кому-то покажется наивным верить в то, что налог на соль и акцизы отменили лишь потому, что бунтовщики сожгли налоговые конторы на фермах и прогнали сборщиков, а десятина и феодальные повинности ушли в прошлое, потому что от сеньоров силой добились отречения или уничтожили бумаги на землю. Но события показали, что во многом крестьяне не ошибались: восстановить то, что было уничтожено, оказалось не всегда просто. Кроме того, нет никаких сомнений в том, что часто их вел не только и не столько расчет, как жажда отомстить за былые обиды. Именно поэтому они требовали вернуть уплаченные ими штрафы и судебные издержки, уничтожали архивы судов, преследовали и прогоняли сеньориальную стражу и чиновников. Не менее очевидно, что они рассчитывали наказать привилегированных за то, что те оказывали сопротивление третьему сословию. Бунтовщики вымещали свою ярость в первую очередь на принадлежащих им домах: выбрасывали в окна мебель или ломали и сжигали ее, выносили окна и двери, нарочно разбирали крыши. Огонь разрушал жилища быстрее и эффективнее, но крестьяне часто избегали поджогов, опасаясь, что пламя перекинется на деревню. Так что говорить о бесчинствах беснующейся толпы и коллективном безумии явно неуместно. Народ вершил правосудие в соответствии со своими представлениями. Еще позднее, в 1792 году, когда в Литри стражник убил рудокопа, товарищи покойного организованно отправились к усадьбам и фермам сеньора и последовательно разрушали или сжигали их одну за другой, предварительно спасая имущество крестьян и слуг, чтобы не навредить невиновным. Крестьяне во время бунтов поступали точно так же. Более того, до конца Средневековья среди бюргеров Фландрии действовала специальная юридическая практика (droit d’arsin), позволявшая сжигать дом любого человека, оскорбившего одного из них или посягнувшего на их привилегии.

Однако действиями крестьян руководила не только ненависть: через сохранившиеся документы о событиях в Маконе, иногда отличающиеся ярким народным колоритом, ощущается наивная радость бунтовщиков, с которой они относились к происходящему, и добродушное веселье, проявлявшееся в грубых шутках. Чувствовалось, что они охотно отставляли в сторону мотыгу или молоток, чтобы позволить себе выходной и отправиться гурьбой на ярмарку или сельский праздник. Это было для них развлечением (и не самым рядовым!) – просто пойти посмотреть, что происходит вокруг. В движение приходила вся деревня: во главе со старостой шли почетные жители – иногда под бой барабана; ружей было гораздо меньше, чем земледельческих и музыкальных инструментов или палок, заменявших оружие. Особенно много было молодых людей – они всегда играли заметную роль в революционных движениях. Все кричали во всю глотку: «Да здравствует третье сословие!» Придя в дом священника или в замок, они всегда сначала просили дать им поесть и особенно выпить: из погреба во двор вытаскивали бочку и раскупоривали ее, чтобы все могли наливать себе сами. Иногда искали вино поблагороднее, но чаще всего довольствовались чем дали и хлебом, и только самые требовательные хотели поесть омлет или ветчину. Они жарили голубей из голубятни, устроив в ней настоящую бойню. Когда сеньор присутствовал и соглашался отказаться от своих прав, все могло обойтись без особых последствий. Но если его не было, дело оборачивалось плохо, особенно когда день подходил к вечеру и все были навеселе. При этом даже в таких случаях иногда удавалось выиграть время, чтобы отправиться за подписью хозяина. Угрозы и насилие порой сменялись смехом. В Коллонже крестьяне из Макона, направляясь к дому Полле, откровенно веселились, повторяя, что идут «жарить этого цыпленка», обыгрывая фамилию хозяина. Крестьяне украшали себя как дети: делали пояс из простыни, подхвата для шторы или шнурка для звонка. Изнасилований не было: нигде не упоминается ни одного случая насилия в отношении женщин. Не было и крови. Ничего общего с «кровожадной и похотливой обезьяной», о которой писал Тэн.

Эти крестьянские бунты представляют особый интерес скорее для истории отмены феодальных повинностей и десятины, которые были важнейшими элементами структуры Старого порядка. С одной стороны, мы не могли отказаться от их описания, поскольку они тесно связаны с распространявшимися в то время слухами о так называемом аристократическом заговоре, без которых трудно было бы понять феномен Великого страха. С другой