Блено: «Вам должно быть известно, что из парижских и других тюрем сбежали многие разбойники». Так во время Великого страха появились слухи о бандах беглых каторжников. Наконец, шли разговоры и об иностранных войсках, которые проходили через провинции. В действительности это были подразделения, которые король собирал вокруг Парижа, а потом отправил обратно в гарнизоны. Но народ видел, что они перемещались по тем же дорогам, что и разбойники, и почти не отличал их от войск, которые европейские тираны должны были предоставить графу д’Артуа.

После того как разбойники были у всех на слуху, люди стали видеть их повсюду, как это происходило в окрестностях Парижа, в результате чего многие поддавались панике. 20 июля в Вернёе, после беспорядков в Л’Эгле, стал распространяться слух о приближении 600 вооруженных бунтовщиков, про которых говорили, что они находятся всего лишь в одном лье. Появления нескольких иностранцев 26 июля в Жье-сюр-Сене оказалось достаточно, чтобы нагнать ужас на местных жителей. 29 июля утром в Кламси, за несколько часов до того, как волна Великого страха захлестнула регион, говорили о фермах, сожженных разбойниками в долине Айан, но, скорее всего, они сгорели в результате случайного пожара. 28 июля староста Шато-Шинона сообщал, что «множество разбойников и бродяг сбежали либо из исправительных домов, либо из крупных городов королевства, и что люди видели, как из окружающих город лесов выходили целые группы». 22 июля в Бриве, одновременно с сообщением жителям о событиях 14 июля, муниципалитет объявил о «появлении разбойников со стороны Сен-Сере и Больё» – то есть на юге, а не на севере, как это было бы, если бы единственным источником слухов являлся исключительно Париж.

Все можно объяснить и без предположения сговора между революционерами, но тем не менее не следует исключать, что ораторы, выступавшие в городах за вооружение в силу политических соображений, действительно способствовали распространению слухов. Они искренне верили в угрозу разбойников, но эта вера устраивала их, и они использовали ее в своих целях – сознательно или нет – в соответствии с той долей правды, которую можно различить в выдвинутых против них обвинениях. Прежде всего, некоторые люди не знали, как будут развиваться события, и дальновидно ссылались на опасность, чтобы оправдать вооружение. Так, 17 июля муниципалитет Бура именно этим объяснил г-ну Гуверне, коменданту провинции, столь серьезные меры, которые жители потребовали от него накануне. 24 июля комитет Шато-Гонтье воспользуется Великим страхом таким же образом, чтобы легитимизировать свой не менее радикальный указ от 18 июля. Кроме того, призывая к формированию ополчения, они преследовали цель не только оказать возможное сопротивление аристократам, но и, как в Париже, запугать низшие слои населения: говорить об этом открыто было трудно, так как при обсуждениях присутствовал народ или люди узнали бы об этом без особого труда. «Разбойники» служили удобным поводом для принятия мер безопасности, цель которых заключалась в удержании простолюдинов на коротком поводке. Наконец, более чем вероятно, что эти слухи служили как предлогом для высшей власти, так и аргументом для колеблющихся – тех, кто не решался взяться за оружие без разрешения короля. В обсуждениях, касавшихся формирования ополчения, лидеры расставляли акценты и меняли смыслы крайне разнообразно – в соответствии со своим темпераментом. 19 июля в Лон-ле-Сонье один из участников заседания лишь вскользь упомянул на собрании разбойников, так как дворяне казались ему гораздо более виновными и опасными: именно на них он обрушился с бешеной яростью. 23 июля в Отёне, напротив, основной угрозой считался народный бунт: «Осторожность требует от нас создать ополчение, чтобы быть готовыми отразить наших общих врагов и, более того, подавить протесты в самом начале, по мере их возникновения, показав тем самым врагам родины и нарушителям порядка, что для их усмирения мы держим оружие наготове». В деревне Сен-Дени-де-л’Отель, в долине Орлеана, синдик в своем выступлении свел к общему знаменателю, устранив различия, все причины, подталкивающие к вооружению. Нам кажется, что в его словах отражается типичное мнение крупной и мелкой буржуазии – как городской, так и сельской. 31 июля он заявил, что «граждане ощущали угрозу как для своей жизни, так и для своего имущества с момента событий 13 [sic] числа текущего месяца, произошедших в столице. Причины их тревоги заключаются в следующем: во-первых, это сообщения, правдивые или ложные, но распространявшиеся с момента яростной бури, которая в тот день едва не сокрушила столицу, если бы не патриотизм ее граждан, принявших решительные меры для ее подавления, – бури, от которой содрогнулась вся Франция; во-вторых, это побег из столицы огромного количества разбойников: как утверждается, этот побег посеял тревогу в провинциях, где эти разбойники обирают население; в-третьих, это голод, продолжающийся уже слишком долго и вызывающий слухи и эмоции у народа – всегда опасные, если их не пресечь в самом начале».

Но, как бы то ни было, в народном сознании страх перед аристократами и страх перед разбойниками всегда были связаны между собой. Это ускорило формирование той же обобщенной идеи, что уже сложилась в Париже – заговор аристократов и страх перед разбойниками. Сходство с паникой 1848 года не вызывает сомнений: по всей стране боятся нашествия мятежников, угрожающих собственности и жизни жителей провинций; ужас может вызвать любой малейший знак, а тревога беспрепятственно распространяется, потому что все ее ожидают. Однако в 1789 году волнение намного глубже и шире. Угрозу ощущало все третье сословие, потому что, по их мнению, бунтовщики действовали в интересах сговорившейся аристократии и к ним присоединялись иностранные полки на службе у короля и привлеченные эмигрантами войска европейских монархов. Опасность исходила не только из Парижа, но изо всех крупных городов. К тому же социально-экономическая обстановка, голод и множество бродяг гораздо сильнее, чем в 1848 году, способствовали в 1789-м возникновению паники на местах, распространение которой и составляет суть Великого страха. Этим и объясняется, как это явление, приняв столь необычайный размах, смогло приобрести национальные масштабы.

Часть III

Великий страх

1

Признаки великого страха

Страх перед разбойниками, зародившийся в конце зимы, достиг своего апогея во второй половине июля и в большей или меньшей степени охватил всю Францию. Хотя он и породит Великий страх, все же следует отличать одно от другого. Великий страх имел свои собственные признаки, и они заключаются в следующем: если до определенного времени приход разбойников был только возможен и внушал опасение, то теперь он стал почти неизбежным; считалось, что разбойники уже пришли – их видели или слышали. Как правило, это вызывает панику, но не всегда: иногда ограничиваются лишь оборонительными мерами или поднимают по тревоге местное ополчение, уже организованное для охраны порядка или борьбы с аристократами. Впрочем, сами по себе такие тревоги не были