владеющего руками и языком. «Отдайся ему», — шепчет внутренний демон-искуситель. Вопреки разуму, вопреки вообще всему.

— Видишь? — он целует снова, в этот раз неторопливо, с ласковой нежностью, — тело не врет.

И я сдаюсь — не ему, не прошлому, а этой безумной, яростной правде. Я хочу. Ненавидя. Сражаясь. Любя. И он это знает. Знает давным-давно то, что до меня дошло только сейчас.

* * *

Марика

— Ты горишь… — губы Ингвара скользят по шее, обжигающие и влажные, — и дрожишь. И вся… моя.

Последнее слово порочно, с придыханием, какой-то извращенной констатацией факта. Его всерьез заводит, что он единственный? Для кобеля, трахающего без разбора все, что движется, весьма странный фетиш. Хочу это прокомментировать, но Ингвар не дает. В этот раз поцелуй глубокий, бесконечный не столько берущий, сколько побуждающий меня на ответ. Я чувствую его язык, его дыхание, его вкус — знакомый, но вместе с тем новый. Как будто мы действительно делаем это впервые или близость опасности обостряет ощущения до предела?

Пальцы мужа там внизу кружат, давят, раздвигают половые губы, растягивают, проникают в меня, и тело предательски поддается, сочится, хлюпает — требует отдаться. Два раза из пяти я кончала от этих рук. Своевольных, умелых, находящих все чувствительные точки и задающих ритм, которому невозможно противиться. Именно эти ласки я представляла, оставаясь наедине со своими демонами, нашептывающими постыдное, сокровенное. То, за что я бы получила в юности по рукам и по губам. Муж, безусловно, знает, на что давить в женском теле. Если бы он еще также понимал душу…

— Марин… — мое имя на его губах звучит молитвой воина, нашедшего божество. Черт возьми, теперь я понимаю, на что велись все бабы Ингвара. Я помню обо всех других, но сейчас, под его ласками, на расстоянии вдоха, падая в бездонный омут глаз, ощущаю себя единственной, желанной, особенной.

— Смотри на меня.

Я поднимаю взгляд — и вижу. Того, кто подал мне руку в темном питерском переулке. Того, кто поцеловал в мэрии Кальмара, обещая быть и в горе и в радости. Того, кто извращенно и странно держит слово — хотя бы в горе. А радость зависит только от меня. Впервые за пять лет я вижу Ингвара, готового броситься в бурю и тьму ради меня. Вот он — без маски цинизма, без привычной насмешки. Синие глаза темны от желания, а на лбу блестит пот.

— Я не прошу прощения, — повторяет он, только теперь его голос дрожит, — но я с тобой.

А затем он опускается ниже. Его губы обжигают кожу на внутренней стороне бедер, заставляя меня вздрогнуть.

— Ингвар… — мой голос звучит как предупреждение, но он уже не слушает. Так нельзя! Неужели он собирается целовать…? Это же… Боже! Горячий, влажный язык медленно касается, там, где я наиболее уязвима. Тело взрывается остротой чувств. Вцепляюсь в простыни от пронзительного, запретного удовольствия. Потрясающего ощущения, вызывающего мурашки по всему телу. Ингвар не торопится. Исследует, пробует на вкус, заставляя меня стонать и хотеть еще и еще. С каждым движением языка я готова молить его не останавливаться. Готова забыть обо всем, лишь бы он продолжал. Клитор набухает, пульсирует жаждой все нового и нового удовольствия, стирая грань между ненавистью и желанием.

Ингвар не просто ласкает — он овладевает мной, поселяясь в мыслях, вздохах. Каждый глубокий, затягивающий поцелуй горячего рта заставляет мои бёдра непроизвольно дёргаться, но он держит крепко, не давая убежать.

— Не зажимайся… — голос гудит, вибрируя прямо там, и я стискиваю кулаки в его волосах, не обращая внимание на боль в поврежденном запястье. Капитулирую окончательно, позволяя делать то, о чем мне еще полчаса назад было бы стыдно думать и говорить. Его пальцы, только что нежно скользившие по моим бёдрам, вдруг впиваются в плоть.

— Расслабься, — приказывает, и в тоне снова сквозит привычный Ингвар — хозяин жизни, берущий не спрашивая. Тот, что на моих глазах с наслаждением стегал шлюху ремнем. Мне хочется возразить, поспорить, но вместо этого подчиняюсь. Проклинаю саму себя, не в силах сдержать поощряющий стон. На споры и битвы больше нет сил. Тело раскрывается его губам, когда язык внезапно становится жёстче, быстрее, точнее попадая в средоточие удовольствия — всё внутри меня сжимается, натягивается, готовое сорваться.

— Вот так, умница… — шепчет, ускоряясь, и я выгибаюсь дугой. Это все слишком… слишком остро, будоражаще, хорошо… Ингвар не останавливается. Добивает долгим, невыносимо точным движением — и я взрываюсь, сжимая его голову бёдрами, задыхаясь, крича, цепляясь за простыни. Мир исчезает. Прошлое повержено. Я сдалась и это самое восхитительное из всех поражений. Возможно, утром, я буду об этом жалеть. Может быть, даже попробую отрицать ту бурю, что смела ко всем чертям мои установки и догмы, но сейчас стыд, мысли, сомнения — все покинуло сознание, оставив только одно — пульсирующий запредельный кайф, огнем полыхающий в каждой клетке тела.

А Ингвар продолжает, не отпуская, пока я не начинаю дёргаться от переизбытка, и только тогда отрывается, вытирая подбородок.

— Как тебе такая битва? — его глаза горят, а губы блестят.

Отвечать не требуется — все понятно без слов, мои стоны и крики, наверно, слышал весь паром.

— Никуда не уходи, — усмехается муж, оставляя меня одну на постели и открывая дверь в тускло освещенную настенной лампой гостиную. Возвращается быстро, зубами разрывая блестящую фольгу упаковки презерватива. Конечно, у Ингвара с собой стратегический запас латексных изделий! Мозг услужливо подкидывает образы Таши и той брюнетки из отеля. Душу рвет обидой и ревностью, оттого сильнее, что я только на краткий миг забыла обо всех изменах, отдавшись умелым рукам и языку. Не обманывайся, Марин, твой муж — просто хороший любовник, о чем отлична осведомлена целая армия баб. И все же я не залезаю под одеяло и не тороплюсь прикрыться. Разгоряченному телу приятен прохладный воздух каюты, а глаза безотрывно глядят на обнаженного воина — широкоплечего, крепкого, сложенного хоть ваяй с него греческого бога.

В падающем из гостиной луче света вижу большой синяк на правом плече Ингвара и бордовую гематому на ребрах. Раскатывая презерватив по напряженному члену, муж морщится — похоже, каждое движение доставляет ему дискомфорт, но жажда ебли сильнее боли — Ингвар уже стоит надо мной, разглядывая с ощутимым удовольствием. В его глазах похоть и восторг, словно мое обнаженное тело — самое восхитительное и возбуждающее зрелище в мире. Представляю, как выгляжу со стороны, и понимаю, что вряд ли могу претендовать на звание красавицы. Фингал в пол лица — весьма сомнительный мейкап. Пытаюсь спешно прикрыться волосами, но