Ноймарк понимающе кивнул, чуть сжал мою руку в ответ:

— Куда угодно, лишь бы ты была довольна, душа моя. Веди.

Мы двинулись вдоль улицы, то и дело останавливаясь у витрин, чтобы «восхититься» фарфоровыми статуэтками или букетами свежих цветов.

Я нарочито громко делилась впечатлениями, смеялась, показывала то на одну, то на другую достопримечательность, всячески демонстрируя, что мы просто наслаждаемся прогулкой.

Кондитерская оказалась именно такой, какой ее помнила Оливия: розовые занавески, кружевные салфетки на столиках, запах ванили и корицы, разлитый в воздухе.

Одинокий мужчина, преследовавший нас по пятам, не зашел бы сюда по одной простой причине: тут он стал бы заметен так, как ни в каком другом месте. А самое главное, что в кондитерской имелся задний двор — уютный садик с верандой на несколько столиков.

Мы вошли, заказали чай и тот самый малиновый пирог, дождались, когда принесут заказ и для видимости отведали десерт. Все должно было выглядеть так, будто мы действительно зашли в кондитерскую перекусить, а не воспользовались ею, чтобы избежать слежки.

Закончив, мы неторопливо направились к выходу через сад, но, оказавшись за живой изгородью, тут же перешли на быстрый шаг. Оказавшись в тихом переулке, мы на мгновение замерли, прислушиваясь.

Ни шагов, ни голосов. Похоже, оторвались.

Сердце все еще колотилось где‑то в горле, но я выдохнула с таким облегчением, что чуть не задохнулась от внезапной слабости в коленях. Ладони, спрятанные в складках юбки, были влажными от пота.

Я провела языком по пересохшим губам и наконец позволила себе улыбнуться:

— Обалдеть, и правда сработало.

— Ты на удивление хороша даже в таких вещах, — усмехнулся дияр.

Хмыкнув, я поправила прическу и расправила плечи.

— Скажем так, когда ты симпатичная девушка, которая живет в большом городе, быстро учишься некоторым трюкам, позволяющим избежать внимания энтузиастов, которые не понимают слово «нет».

Мы двинулись дальше, уже не торопясь, но и не задерживаясь надолго на одном месте. Улочки становились все уже, дома — ниже, а воздух наполнялся запахом соли и смолы, смешиваясь с ароматами специй и рыбы.

Шум города постепенно сменялся криками чаек и скрипом корабельных снастей. Я невольно замедлила шаг, вслушиваясь в новые звуки: далекий гул волн, скрип канатов, окрики грузчиков, стук ящиков о деревянные настилы.

— Ты уверен, что являться в доки средь бела дня хорошая идея? — неуверенно поинтересовалась я.

— Определенно. Намного лучше, чем пробираться туда ночью, когда охрану ставят буквально на каждом шагу, — лаконично отозвался дияр.

Я скептически приподняла бровь, но промолчала. Ноймарк выглядел до такой степени уверенно и надежно, что и мне передалась его кажущаяся беспечность.

Мы вышли к докам. Перед нами раскинулась широкая набережная, вдоль которой выстроились корабли разных размеров — от небольших рыбацких лодок до внушительных торговых судов. Они покачивались на волнах, словно огромные звери, отдыхающие после долгого пути.

Воздух здесь был густым от запахов соли, рыбы, смолы и влажного дерева. Чайки кружили над головами, пронзительно крича.

Здесь бурлила своя жизнь, куда более грязная и тяжелая, чем на выхолощенных центральных улицах, всюду сновало множество людей.

Мы же двинулись вперед, туда, где случайных прохожих становилось все меньше. В доки торговой компании отца.

Глава 38

Ноймарк жестом указал на дальний участок доков, там, где вывеска с номером «7‑Б» едва читалась на обветшалой стене склада. Я мысленно сверилась с записями из журнала отца. Все сходилось.

Оглядевшись, мы дождались, пока группа грузчиков с грохотом пронесет мимо тяжелые мешки. В этот момент, пригибаясь и стараясь слиться с тенями, мы скользнули вдоль стены склада. Запах смолы здесь стал почти удушающим, под ногами хрустели осколки ракушек и щепки.

Ноймарк поднял руку — сигнал остановиться. В нескольких шагах впереди матрос с ведром медленно шел вдоль стены, что‑то бормоча себе под нос. Мы замерли, прижавшись к шершавой поверхности стены.

Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно всюду.

Матрос прошел мимо, не заметив нас. Ноймарк кивнул, безмолвно потянул меня за руку, и мы продолжили путь. Задняя дверь склада оказалась заперта, но рядом громоздилась груда пустых ящиков и бочек — идеальное укрытие.

Он сделал знак ждать, а сам осторожно обошел препятствие, прижимаясь к стене. Я затаила дыхание, следя за каждым его движением.

Ноймарк замер у двери, прислушался, затем ловко вставил какой‑то тонкий инструмент в замок. Раздался едва уловимый щелчок и дверь приоткрылась на пару сантиметров.

«Какие неожиданные навыки для дияра Конклава» — успела подумать я.

Ноймарк махнул мне рукой. Я метнулась к нему, стараясь ступать бесшумно. Мы проскользнули внутрь и плотно закрыли за собой дверь, отрезая шум доков.

Склад встретил нас гулкой тишиной и полумраком. Лучи дневного света пробивались сквозь щели в ставнях, рисуя на пыльном полу золотистые полосы. В воздухе витал сложный букет запахов: специи, кожа, древесная стружка и едва уловимый металлический оттенок.

Мы двинулись между рядами ящиков, стараясь не задевать их. Каждый скрип половицы отдавался в ушах, как удар колокола. Я напряженно вглядывалась в маркировки на деревянных боках, вспоминая описание из журнала, но ничего не находила.

Вдруг Ноймарк замер, наклонился и провел пальцем по полу. Я подошла ближе: едва заметные следы от тяжелых колес, ведущие к дальней стене. Он проследил взглядом за их направлением и указал на неприметную лестницу в углу. Узкие каменные ступени, покрытые пылью и паутиной, уходили вниз, в кромешную тьму.

Оттуда доносился слабый, едва уловимый звук, будто кто‑то тяжело дышал, прерывисто и надрывно. Воздух стал гуще, пропитался запахом сырости, гнили и чего‑то еще, от чего желудок сжимался в спазме.

Ноймарк взял с одного из ящиков небольшой фонарь, прикрыл его ладонью, чтобы свет шаросвета не привлек возможного внимания, и начал спускаться. Я последовала за ним, ступени скрипели под ногами, каждый звук отдавался гулким эхом в тесном проеме.

Когда мы достигли подвала, Ноймарк чуть приоткрыл заслонку фонаря. Луч света выхватил из мрака помещение, от вида которого кровь застыла в жилах.

Несколько ржавых клеток, сваренных из толстых прутьев, стояли вдоль стен. Пол был усыпан соломой, местами пропитанной чем‑то темным. В воздухе висел тяжелый запах пота, грязных тел и отчаяния.

В двух клетках сидели люди. Двое мужчин, изможденные, со впалыми щеками и пустыми глазами. Их одежда превратилась в грязные лохмотья, волосы спутались, на руках и шее виднелись следы от цепей.

Они не шевелились, не поднимали голов, даже когда луч света скользнул по их лицам — только пустота в