взглядом и медленно, осторожно поднялся на ноги. Но птица знала, что сегодня он больше не будет умирать, а ей здесь делать нечего.

С трудом собрав оставшиеся силы, Аюр заставил себя встать. От резкой перемены положения в глаза хлынула темнота, к горлу подкатил тяжелый комок, тогда он уперся руками в колени, и его вырвало. Шатаясь и не чувствуя твердой земли под ногами, он с трудом доковылял до избы. В окружающей темноте плясали разноцветные пятна.

Второй пернатый завершал свой кровавый ритуал. Аюр осенил себя охранным знаком и посмотрел в низкое и густое серое небо, провожая черно-белую птицу вместе с душой человека, который так и остался для него безымянным и неизвестным, и, оставшись в полном, звенящем одиночестве, позволил себе без сил упасть на крыльцо. Птицы уже не вернутся. Чужаки, скорее всего, тоже.

И снова вокруг зазвенела страшная тишина бесконечного одиночества в глухой тайге — а может быть, это так звенело из-за удара. От боли внутри голова раскалывалась на части и даже глубоко вздохнуть было трудно: сразу отдавало в висок и затылок, но сил совсем не осталось, шевелиться было трудно. Аюр подтянул колени к груди и устроил подбородок на сложенных руках, ожидая, пока перестанут плясать перед глазами разноцветные круги. Мокрую спину обдувало ветром, был риск простудиться. А простудиться в тайге, оставшись одному — практически все равно, что не выжить.

Потребовалось некоторое время на то, чтобы собрать себя по частям и осознать, что он жив. Только однажды его сильно избили так, что он потом лежал три дня, не вставая: это был отец, это было за дело, он был маленьким, но прекрасно понимал, что наказан. Однако обыкновенная человеческая жестокость, удивительная способность некоторых причинять другим боль просто так, без особой на то причины, обескураживала его, и он даже не знал, как на это стоит отвечать: ударом на удар, или же неожиданной мягкостью, чтобы застать злость врасплох? Или принятием и смирением на все вокруг, как на неизбежную часть бытия? Но почему тогда добрых и покорных не любят, вытирая ноги об их мягкосердечность?

Немного отдохнув и придя в себя, Аюр вернулся в притихший, осиротевший дом. Оказалось весьма неловко рассматривать чужие вещи, но он справедливо рассудил, что хозяину они больше не пригодятся, а ему повезло выжить и остаться на свободе; поэтому теперь ему было бы очень глупо умереть от простуды или голода. Немного поискав по сундукам с одеждой, он обнаружил серую рубашку с простым разрезом наискосок, короткие, но весьма удобные шаровары цвета шафрана, чем-то отдаленно напоминающие монашеское одеяние, новенькие, теплые шерстяные обмотки. Уж что-что юный лекарь не терпел, так это грязь, особенно на себе. Мысленно поблагодарив хозяина, Аюр смыл с себя кровь, с наслаждением переоделся в сухое и чистое, разобрал спутанные волосы и, дождавшись, пока они высохнут, стянул их бечевкой в аккуратный низкий хвост — и только после этого снова почувствовал себя немного лучше.

В одном древнем трактате, где неизвестный, но очень мудрый автор рассуждал о духе и разуме человека, говорилось о людях, которые умели контролировать свое тело, но не просто поднимать по собственному приказу руку или двигать ногами — они могли останавливать сердце и запускать его вновь, могли подниматься над землей, голыми ногами стоять на острых лезвиях, ходить по раскаленным углям, неделями пить одну лишь горячую воду и при этом оставаться живыми и невредимыми. Что именно нужно делать, чтобы стать таким же, в трактате, конечно, не сказали; кое-что пришлось выдумать самому, еще кое-что — подглядеть у монахов, которые изредка проходили по торговому пути, но их целью были не рынки с товарами, а чужие храмы с другой верой. Аюр научился некоторым вещам, но понятия не имел, насколько у него хорошо получается.

Удар в висок оказался болезненным, но не смертельным. От резкой боли тогда потемнело в глазах, он упал, и в голове мелькнула мысль: «Либо они нас всех тут перебьют, либо захотят взять пленных». Притвориться мертвым оказалось не так уж и трудно. Он задержал дыхание, а потом огромным усилием воли заставил успокоиться бешено стучащее сердце. Его словно накрыло густой и мягкой пеленой: шум слышался будто бы в отдалении, дыхание сделалось тихим и почти неразличимым, даже похолодели кончики пальцев — а быть может, это он сам в себя поверил, потому что очень хотелось, чтобы это правда было так. Однако врагам этого оказалось достаточно: они проверили его дыхание, ничего не почувствовали и не нашли и, в самом деле сочтя мертвым, бросили просто так.

Впрочем, если даже снежную птицу ему удалось обмануть — значит, сработало. Древние не лгут никогда.

Аюр не хотел возвращаться в покинутый стан. Пришла такая мысль ненадолго, но он от нее быстро отказался: все равно они не захотят выручать Миргена и других, тогда зачем к ним обращаться. Его не выгоняли, как Миргена с сестрой, но он и сам был рад не оставаться там дольше: родичи пользовались его умениями, но как только помощь вдруг требовалась ему или его отцу — ее было не дождаться. Отец поймет причину его ухода, зная, как он тоже сочувствовал охотнику Саину и как был дружен с Миргеном; на мнение остальных ему было наплевать.

Поискав на полках и в закромах, он нашел пару сухих и пресных ячменных лепешек, небольшой мешочек с зерном, сушеные кислые яблоки и ягоды, вяленое мясо неясного происхождения. Его брать не решился, остальное сложил в тряпичный узелок — на первое время еды хватит, а потом прокормит тайга.

Як стоял там, где его и оставили: прятался в кустах, насколько могла спрятаться в густой изумрудной зелени огромная косматая туша, и меланхолично жевал. Жевал он все, что попадалось на уровне его глаз, поэтому Аюр не счел невежливым отвлекать его от трапезы, отвязал цветную уздечку, увешанную лентами, забросил ему на спину свой узелок с едой и погладил горбоносую морду с глуповатыми темными глазами.

— Ну что, парень, остались мы с тобой вдвоем, — вздохнул он. — Пойдем искать твоего хозяина?

Як тряхнул рогатой головой, отгоняя овода, и Аюр вполне резонно счел этот жест за согласие.

Он не знал, куда нужно идти, но гийнханцы оставили за собой столько следов, что отыскать их дорогу не составляло труда. Они даже не петляли по тайге, напрямик ломая ветки на узких тропах и вытаптывая красные ягоды брусники, не затирали следы на вязких грязных участках. Они чувствовали себя здесь безнаказанными, но забывали о том, что эта сторона гор