Айрате реку изнутри. Река тогда приняла и его, и ее, ласково плеснула на босые ноги и ни разу не попыталась ни сбить, ни ударить. Потом, тремя днями ранее, он сумел помочь реке затихнуть после грозы. Но здесь течение было слишком сильным, и грозы не предвиделось — она была такая сама по себе, горы сделали ее такой, видно, в надежде, что уж здесь-то развернутся самые отчаянные.

Ему не нужны были ни вершины, ни драгоценности. Он шел за помощью и не стеснялся ее просить.

Сложив ладонь к ладони, по обычаю, Аюр низко поклонился. Закрыв глаза, вслушался в бушующий рев воды, позволил брызгам окатить себя с ног до головы. Раздеваться не было смысла: все равно одежда промокнет, а на том берегу новую взять будет негде. Присев на каменистую кромку, он опустил в течение ноги, прикоснулся к бурной поверхности ладонями и замер, дыша в такт легкому ветру, почувствовал, как в глубине перекатываются тяжелые камни, привык к холоду и к тому, как легонько покалывает кожу. Грохот воды и камней уже не казался столь оглушающим, да и чистейшая ледниковая вода не вызывала трепета — лишь легкую дрожь в замерзших руках.

И не пыталась сбить и потащить на глубину.

— Помоги мне, — прошептал Аюр, закрыв глаза и держа ладони на холодной поверхности. — Я не причиню тебе вреда. Не сделаю тебе плохо. Я восхищаюсь твоей силой… но уйми ее, пожалуйста, ненадолго.

Волна с силой плеснула вверх, споткнувшись о камень от неожиданности, и холодные брызги освежили лицо юноши. Он улыбнулся, не стал их стирать.

— Мне правда очень нужна помощь, — снова заговорил мягко и тихо, не заботясь о том, что за грохотом и плеском не слышно его голоса. — Ты — последний порог перед тем, что я ищу, но без твоего согласия я не стану ничего делать. Так что, пропустишь меня?

То ли ему показалось, потому что очень хотелось поверить, то ли течение сделалось спокойнее и тише. На берегу он нашел кривую, но довольно крепкую ветку, осторожно шагнув в ледяную воду, невольно вздрогнул, ноги свело пронизывающим холодом, но он стиснул зубы и удержался. Упираясь палкой выше по течению, идти было чуточку легче; он не помнил, откуда взялось это знание, но был благодарен высшим силам за то, что сумел вовремя вспомнить. Течение захлестывало все выше и выше, штаны и низ рубашки вымокли насквозь, брызги холодили лицо и шею, а палка скрипела и трещала, но держалась. И вот, наконец, не выдержала, прогнулась под сильным напором бьющей струи и с громким треском переломилась; не устояв на ногах, Аюр неловко взмахнул руками и упал лицом вперед. Вода захлестнула его с головой, ладонями и коленями он крепко ударился о торчащие камни, отчего в глаза хлынула темнота, а висок и затылок пронзило болью, и отяжелевшая одежда потянула в глубину.

О том, что не стоит изо всех сил держаться на поверхности, он тоже знал из книг. Глотнув побольше воздуха, позволил течению окунуть себя с головой, оттолкнулся от неровного каменистого дна и снова глубоко вдохнул. Впереди торчала гряда из острых камней. Налететь на нее с размаху было бы очень рискованно… Сердце дрогнуло и ухнуло куда-то вниз.

«Помоги мне, пожалуйста!»

Окунувшись еще раз, он глотнул воды, закашлялся, захлебываясь. Солнце сверкнуло над головой, позолотило подводный мрак. Течение грохотало о камни слева, и этот шум водопада был уже совсем близко. Задыхаясь от горечи в горле, Аюр зажмурился, чтобы не смотреть, как река с грохотом падает вниз, разбиваясь на тысячи серебряных брызг. Так странно и глупо было умирать, не прожив и трех десятков лет.

«Помоги, прошу!»

Волна подхватила его и с силой швырнула на камни.

И помчалась дальше, рухнув вниз со страшной высоты.

* * *

[1] Рогатый корень — имбирь. Название пришло из санскрита.

[2] Цирк — тип горного рельефа, впадина, окруженная крутыми горными склонами.

Бусина 4

Вопреки ожиданиям, он не доставил нам никаких хлопот.

Когда Сангья позвал на помощь, я сразу подумал, что здесь что-то не то: раненые обыкновенно бегут из плена или скрываются от погони, и хотя Великое Небо принимает всех под своим покровом, мы, люди, еще не научились такой милости; обман других — тяжелый проступок, обман себя — не менее тяжелый грех, и я нес этот грех вопреки собственной воле, зная, что лживым гостеприимством приношу вред не гостям, а самому себе. Гостям-то что… переждут бурю и уйдут. А мне куда тяжелее жить с гневом и досадой. Поэтому я решил избавиться и от этих страданий тоже.

Подойдя на зов моего маленького ученика, я увидел, что рядом с ним на холодных, уже снова заметенных снегом камнях лежит молодой человек. Он уже успел повернуться на спину, и стало ясно, что ему не больше тридцати весен: юное, почти не тронутое щетиной лицо, отмеченное серовато-коричневым горным загаром, изорванная, истрепанная одежда, окровавленные руки и обмотки на ногах.

Три тысячи ступеней он прошел босиком.

Я подал ему руку.

— Амитофо, — сказал негромко, наклонив голову. Юноша растерянно взглянул на меня и на мою руку, но почему-то не посмел ее принять — только поднялся на колени и склонился в куда более почтительном приветствии. Тогда я положил ладонь ему на плечо, и лишь после этого он поднялся, глядя на меня робко и с благоговением.

— Простите, — сказал он, смущенно улыбнувшись уголком губ. — Я два дня ничего не ел и почти не спал…

Кроме как дать ему отдохнуть, мы не могли сделать ничего лучше. Мой старший ученик, целитель Ананда [1], осмотрел его и пришел к выводу, что телесные повреждения есть, но не слишком тяжелые: он голодал несколько дней, после купания в ледяной воде одолела простуда, а еще около пяти дней назад сильно ударился головой. Все это можно вылечить хорошим сном, горячей водой и пищей. Ананда приготовил для него травяные и ягодные отвары, теплую и сухую одежду — монашеские шаровары, простую рубашку и шафрановую самгхати, и наш гость с удовольствием слился с толпой.

Отдав паренька на попечение ученикам, я прошел в чагуань — комнату, специально выстроенную для чайных церемоний. Сюда мог зайти всякий, но здесь же действовало негласное правило: если комната занята — не входи, дождись. В основном, конечно, этой возможностью злоупотреблял я. И Сангья, который, в отличие от медитаций и молитв, не пропустил почти ни одной моей церемонии.

Белый чай с красивым, поэтичным именем «Сияние лунного света»