– Еще бы ты забыла, – сказал Форо. – Это же была настоящая бойня.

Левен покачала головой. Захотелось еще выпить, только чего-нибудь покрепче. Хотя в окна таверны лился яркий солнечный свет их полуденной империи, ей вдруг стало холодно. Как будто холод Зеленой реки настиг их здесь, вызванный из небытия воспоминанием.

– Выпей чего-нибудь и взбодрись уже, а, пес тебя задери!

Босс скомандовала им построение, и они встали вдоль края обрыва, как статуи на краю крыши. Их заметили: снизу понеслись слова команды, но голоса командиров походили на крики испуганных птиц. В рядах герольдов раздались смешки – конец войны был уже близок, все казалось таким легким, – но Левен вдруг ощутила неприятное стеснение в животе. Враг отступал, израненный и обессиленный. Для армии империи он больше не представлял угрозы. Но когда Босс отдала приказ, Левен, как и все остальные, шагнула с обрыва в зияющую пустоту и с радостным, как всегда, криком развернула крылья. Они раскрылись у нее за плечами, как два огромных осколка смертоносного синего стекла, и она устремилась вниз, целясь в людей внизу, которые в панике уже бежали в разные стороны. И если у нее и были какие-то сожаления, когда она сразила первого, кто попался ей под руку, то сейчас она ни о чем подобном не помнила. На поле боя нет места сомнениям и жалости; там нужно выживать, проливая чужую кровь и наслаждаясь титанической силой, которую дала тебе магия.

– Половина из них тогда утонула, – тихо сказал Форо, как будто ясно видел жуткие образы, проносящиеся в эту минуту в памяти Левен. – Мы несколько месяцев охотились на них по всей стране – их собственной стране, – и они так боялись нас, что многие попрыгали в реку, хотя та вздулась от дождей, а на них были тяжелые доспехи. Нам почти ничего не пришлось делать.

– Да, я тоже там была. Я помню, как вытаскивала тела из воды. – Левен вздохнула и быстро провела рукой по кудрявым волосам, отчего те встали дыбом. – Только при чем тут они, Форо? При чем тут твои… сны?

– Я всегда считал, что служба герольда – это мой шанс начать новую жизнь, даже если я забыл, почему отказался от старой. Но теперь… Я вспоминаю, что мы творили в Ламабете, и… задумываюсь: а что это была за жизнь – та, которую я бросил? Вдруг это не сны, а части того, кем я был раньше, возвращаются ко мне? Что, если я всегда был мясником, Левен? Что, если я всю жизнь только и делал, что проливал чужую кровь?

– Форо, прошлое прошло, – затараторила Левен. – Что сделано, того не воротишь. Мы – защитники империи. Вот что главное.

Она почувствовала раздражение на Форо. Его мрачное настроение отравило ей радость встречи.

– Слушай, а вдруг твои воспоминания пойдут тебе на пользу, а? – Она попыталась обратить его слова в шутку. – Вдруг ты вспомнишь, что ты принц какой-нибудь новой освященной страны, которого давно считали погибшим на родине, и тебе причитается огромное наследство? Как тебе такой вариант?

– Не смешно, Левен. Люди, которые добровольно дают стереть себе память, обычно бегут не от богатства и счастья.

Форо покачал головой. Облако закрыло солнце, и свет, падавший из окна на лицо Форо, померк.

– Я помню только боль, Левен. Стыд, насилие и страшные ошибки. Как жить, когда узнаёшь, кем ты был раньше, и от этого становится тошно?

– Глупости. Ты придумал себе, что твои сны – это ты в прошлом, и теперь отравляешь себе жизнь своими фантазиями. Хочешь, я отведу тебя к целителю? У тебя лихорадка, вот и все.

Но Форо лишь покачал головой. Вид у него был не столько сердитый, сколько озадаченный.

– Я человек без имени, вся жизнь которого пропитана жестокостью и кровью, Левен. И так больше продолжаться не может.

Левен попыталась вспомнить, кого из герольдов видела в последнее время. За месяцы, прошедшие после их увольнения из армии, из Стратума уехали почти все. В основном на юг, на плодородные земли: многие хотели купить там участок и начать новую жизнь. Некоторые, вроде них с Форо, остались в городе, где радовались, что вокруг столько людей и их не надо убивать. Оставшиеся поддерживали связи, по крайней мере поначалу, но Левен вдруг сообразила, что уже давно не видела никого из них. Поэтому и обрадовалась, когда Форо вдруг предложил ей встретиться – без братьев по оружию она уже начинала ощущать одиночество и тревогу.

– Тебе не кажется странным, что нас вообще отпустили? – спросил Форо.

– В каком смысле?

– Мы же могучее оружие империи. – Форо кисло улыбнулся. – Мы поднесли им неосвященные земли на блюдечке с голубой каемочкой, а нам позволили просто уйти и поселиться там, где мы хотим? Больше никаких сражений за императрицу – только уютная пенсия.

– Мы отслужили свое, Форо. – Левен посмотрела на линии руды на своем предплечье. – Таково было условие. Они просто сдержали свое слово, вот и все. И они всегда могут наделать еще таких, как мы.

– Значит, империя добровольно рассталась со своим самым острым оружием, чтобы просто сдержать слово? Несмотря на то, что руда титанов, которая дает нам силу, такая редкая и ценная? По-твоему, это похоже на империю?

Левен вздохнула:

– Империя – это мы, Форо. Немногие избранные, несущие свет звезд в неосвященные земли.

Форо фыркнул:

– Звездные задницы, ты говоришь как Босс.

Левен нахмурилась. К своему ужасу, она поняла, что злится на Форо. Зачем все подвергать сомнению? Разве недостаточно просто брать то, что тебе дают, и быть благодарным за это? Задавать сложные вопросы – только создавать проблемы. Она подняла руки, признавая свое поражение.

– Форо, я не знаю, понимаешь? Я всего лишь солдат. И просто иду туда, куда мне говорят, и делаю, что мне велят, – точнее, раньше шла и делала. Теперь нам больше не надо думать об империи и об ее славе, если мы этого не хотим.

– Подруга. – Форо наклонился и на мгновение сжал ее плечо. – Хочешь – верь, не хочешь – не верь, но я позвал тебя сюда не затем, чтобы жаловаться. Я хотел предупредить тебя, чтобы ты была осторожна…

Тут между окном и их столом возник кто-то такой огромный, что загородил им весь свет. Левен вскинула глаза, раздраженная тем, что их прервали, и увидела здоровенного мужчину, который, широко улыбаясь, глядел на них сверху вниз. Он был похож на воина с юга: голая грудь, предплечья все в шрамах, длинные желтые волосы заплетены в косички. Увидев, что его заметили, он осклабился еще больше, обнажив зубы, подпиленные