class="p1">Марию Фёдоровну посетило сомнение: неужели муж действительно ездил именно сюда? Странно: при жизни он считался, скорее, сибаритом, чем аскетом. Но в любом случае нужно где-то переночевать. Так почему бы не здесь? Утром, на свежую голову, она во всём разберётся.

Разбирать вещи не хотелось, из машины они никуда не денутся. Мария Фёдоровна вытащила наугад один из пакетов и осторожно поднялась по лесенке. Постучала в двери, подала голос:

— Эге-гей, хозяева! Есть кто дома?

Никто не ответил. Ну а раз никто не возражает, она вошла в избушку. Старательно вытерла ноги о половичок у входа, встала посередине и огляделась. Света, проникающего внутрь через два небольших окошка, хватало, чтобы рассмотреть главное.

Дом как дом. Главное — не дует, и печка есть. И крыша не течёт. И вот, в углу — топчан, застланный лоскутным одеялом, у окна — стол, у стола два крепких табурета. В подпечке пара охапок сухих дров, кусок бересты. Бери да растапливай.

С печкой Мария Фёдоровна обращаться умела. Открыла заслонку в трубе, уложила первую партию полешков, выгребла из карманов горсть чеков и чиркнула спичкой. Бумага полыхнула легко, ярко осветив топку, пробив застоявшийся в дымоходе столб холодного воздуха. Теперь пришла очередь бересты. От неё занялись дрова. Пять минут прошло, не больше, а в печи уже горел огонь.

На загнетке нашелся алюминиевый чайник, изрядно битый жизнью, а в небольших сенях — кадка под воду. Сейчас кадка была пуста, но Мария Фёдоровна предусмотрела всё. В том числе, пятилитровую бутыль с водой. Чайник встал у огня, а беглянка, заперев и машину, и двери в избу, подтянула табурет к печи. Села напротив печного устья, прислонившись спиной к стене и, наконец, позволила себе расслабиться.

Сердитое пыхтение вернуло Марию Фёдоровну в реальность. Оказывается, она успела задремать. Дрова в печке еще не прогорели, но были близки к этому. Зато чайник вскипел и плевался водой на камни пода.

Во взятом из машины пакете обнаружились заварка, сахар и овсяное печенье, а на столе — жестяная кружка. От печи по дому потянуло блаженным теплом, выгоняя прочь холод и сырость. Чай — крепкий, сладкий, горячий — согревал тело, принося телу покой и благостность. И так хорошо было сидеть в этом невесть где находящемся доме, что Мария Фёдоровна почти поверила: все проблемы теперь позади.

Чаёвничать пришлось мало не до полуночи, пока не изошли на нет синие огоньки угарного газа на углях. Со слипающимися глазами Мария Фёдоровна закрыла задвижку в трубе, прикрыла загнеток заслонкой от случайной искры и повалилась на топчан. Жесткое дощатое ложе показалось ей сейчас желанней разрекламированного суперматраса. Она рухнула на лежанку, укрылась тощим одеяльцем и провалилась в сон, черный и непроглядный, как осенняя ночь.

Проснулась Мария Федоровна в кои-то веки сама, не по будильнику. Потянулась так и сяк, не открывая глаз, и вдруг вспомнила: ей же на работу! Рывком села на лежанке и с облегчением выдохнула: померещилось. Теперь нет ни телефона, ни кучи жадной, наглой и хамовитой как бы родни, ни работы, ни шефа, ни толпы захребетников. Даже просто наглых мажоров нет.

В доме чуть пахло дымом, теплом, а ещё, почему-то, блинами.

— Доброго утречка, красавица, — раздался откуда-то из-за спины незнакомый голос.

Мария Фёдоровна мгновенно развернулась. В руках непонятно как образовалось древко. Беглянка наставила деревяшку, увенчанную железной рогулькой, на сидящего за столом странного человечка: маленького, заросшего бородой до самых глаз, да и волосатого непомерно. Одет человечек был в заплатанные холщовые штаны и серую косоворотку с вышитыми по подолу, вороту и рукавам узорами. На ногах маленькие лапоточки поверх чистых онучей из всё того же небелёного холста.

— Но-о, развоевалася! — упрекнул человечек. — Ты бы, красавица, ухват на место воротила, спросонья умылася, да за стол садилася. И пошустрей, а то блины простынут.

Тут только Мария Фёдоровна разглядела, что на столе рядом с чайником на глиняном блюде лежит высоконькая стопка свежих блинов. А из стоящей рядом небольшой плошки тянет мёдом.

— Учуяла? Давай шустренько. Дел сегодня много, а темнеет рано.

И, видя, что женщина не двигается с места, прибавил:

— Ну не стой ты! Раз уж приехала сюда жить, всё тебе расскажу и покажу. Но блины греть не стану, и чай хлебать будешь холодным. А ещё минуту простоишь, и не расскажу ничего.

— А ты кто? — не выпуская из рук ухвата грозно спросила Мария Фёдоровна.

— Домовой я здешний, — сообщил человечек, — а звать меня Дормидонт Филиппович.

— А откуда ж ты, Дормидонт Филиппович, взялся?

Мария Фёдоровна шагнула к столу, держа перед собой ухват.

— Ишь, какая! — возмутился домовой. — Русским языком сказали: умывайся, да к столу садись, тогда и все ответы получишь. Ан нет: кочевряжиться принялась, требовать. Ты кто здесь? Покуда ещё никто, а вести себя не научишься, никем и останешься. На неряху да грязнулю даже смотреть противно. А железякой будешь тыкать, и вовсе говорить с тобой не стану. Разбирайся сама, как хошь.

И человечек исчез. На столе остались лишь закопчённый чайник, да стопка остывающих блинов. Мёд исчез вместе с домовым, как и не было его.

Мария Фёдоровна, всё ещё шипящая одновременно от страха и от злости, оглядела домик, но никого не увидела. Глянула на штуковину в руках и в сердцах швырнула её на пол. И тут же по ушам ударил неожиданно громко прозвучавший голос домового:

— А ну не смей в моём доме пакостить! Враз на двор выставлю, и ступай себе откуда пришла. Ишь, какая фря выискалась!

После окрика, прилетевшего словно бы из ниоткуда, страх у Марии Фёдоровны совершенно исчез. А злость, напротив, разрослась, затопив сознание. Она протянула руку, и ухват тут же сам прыгнул в неё.

— Ах ты нечисть небритая! — вполголоса произнесла Мария Фёдоровна с такой жуткой интонацией, что в подпечке что-то мелко задребезжало. — Ты меня ещё учить вздумал? В порошок сотру стервеца!

Серое утро в окошках враз почернело, и вновь, как и накануне, хлестанул дождь. Да не просто дождь, а целый ливень, каким не то, что избушку на сваях, а и большие сёла смывало. В подпечке пискнуло, простучали по полу лапоточки, да хлопнула входная дверь. А Мария Фёдоровна, уже не в силах остановиться, грохнула пяткой древка об пол и сверху, из почерневшего неба, звезданула молния прямо в ухват, пробив при этом и крышу, и потолок.

— Да я вас всех сейчас!..

Договорить она не