которым больше никогда не пройду. Эдмунд присылал записки — короткие, сухие отчёты о делах армии. Но ответов не требовал. Он понимал, что я уже не часть этого мира.

Комната стала тюрьмой — четыре стены, высокий потолок с потрескавшейся лепниной, узкое окно, через которое падал холодный северный свет. Слуги приносили еду на серебряных подносах, забирали нетронутые тарелки с виноватыми лицами. Есть становилось трудно — глотать почти не мог, горло сжималось, мышцы отказывались работать. Пища казалась безвкусной, словно прах.

Тело превращалось в саркофаг, который я тащил за собой, шаг за шагом, вдох за вдохом, пока оставалась хоть капля сил это делать.

* * *

Однажды в конце декабря ко мне пришел Эдмунд.

Я услышал шаги — тяжёлые, неровные. Не поступь воина, какой она была двадцать лет назад, когда мы впервые вместе штурмовали вражескую крепость. Годы и корона согнули его спину, но голос остался прежним — хриплый, насмешливый.

— Ну что, старый дурень, — сказал он с порога, — передумал насчёт шлюх?

Лёд сковал горло настолько, что слова выходили редкими, мучительными толчками.

— Ещё... нет.

Он закрыл дверь, прошёл через комнату. Тяжело опустился в кресло напротив. Долго смотрел молча, и я видел, как меняется его лицо — от привычной иронии к чему-то другому, более тёмному.

— Проклятые эльфы, — выдохнул он наконец. — Вечно гордость превыше здравого смысла. Я думал, тебя хоть это научит чему-нибудь.

Я попытался пожать плечами. Левое не двинулось совсем, правое дёрнулось с хрустом.

Эдмунд отвёл взгляд.

— Знаешь, что хуже всего? — Его пальцы сжались на подлокотниках кресла. — Я уже приказал готовить усыпальницу. В саду, рядом с памятником победы при Кровавом Броде. Где-нибудь там ты и встанешь. Красивая получится статуя. Все будут восхищаться, какой ты был величественный.

Слова давались всё труднее, но я выдавил их — каждое слово отдельным усилием воли.

— Ты... хороший... друг.

— Заткнись. — Голос сорвался, стал резким. — Не смей. Хороший друг не позволил бы тебе коченеть здесь, превращаясь в ледышку из-за какой-то дуры.

Он встал, подошёл, положил ладонь мне на плечо. Тепло его руки я почти не чувствовал, только давление.

— Амарилл. Скажи слово. Одно слово — и я приведу сотню девиц. Тысячу. Лучших в королевстве. Ты поимеешь их всех, и к утру проклятие спадёт.

Я посмотрел ему в глаза. Не мог улыбнуться — губы не слушались. Но, надеюсь, он прочёл ответ в моём взгляде.

Эдмунд выругался, резко, грязно, по-солдатски. Отвернулся к окну.

— Значит, так, — сказал он в темноту. — Ещё десять дней. Я буду приходить каждый вечер. И если ты в последний момент передумаешь — скажешь. Даже шёпотом.

Он не ждал ответа. Вышел, не оглядываясь, и дверь закрылась с глухим стуком.

Я остался один в темнеющей комнате, каменный, холодный, почти мёртвый.

И впервые за двести лет осознал то, чего никогда не надеялся найти в мире людей – у меня был по-настоящему верный и заботливый друг, которого я не ценил.

* * *

Той ночью мне приснился сон.

Я стоял на вершине горы, окружённый белым туманом. Ветер выл, рвал одежды, но я не чувствовал холода, потому что сам стал им.

Внизу, сквозь пелену тумана, различал огни — тысячи маленьких огоньков. Костры, очаги, свечи в окнах домов. Тёплая, шумная, хаотичная жизнь людей, которых я презирал.

Я хотел спуститься. Хотел подойти к огню, протянуть руки, согреться. Но ноги не двигались. Каменное тело приросло к скале, стало её частью.

Тогда я закричал. Беззвучно, отчаянно, зная, что никто не услышит.

И проснулся в темноте своей комнаты, холодный пот стекал по оставшейся живой половине лица.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя по-настоящему живым, и не смог.

* * *

В конце последнего дня пришли слуги — молодые, испуганные. Они не смотрели мне в глаза.

— Помогите... встать, — выдавил я сквозь каменные губы.

Унижение резало острее любого клинка. Я, командовавший легионами, просил двух мальчишек поднять меня, как больного старика.

Они взяли под руки — осторожно, будто боялись, что я рассыплюсь. Подняли, повели к окну. Каждый шаг отзывался хрустом в суставах. Левая нога волочилась мёртвым грузом. Поставили спиной к стене, чтобы не упал.

— Можете... идти.

Убежали, даже не поклонившись. Дверь за ними не закрылась до конца.

Я посмотрел в окно.

Город расстилался внизу, россыпь огней в сгущающейся темноте. Дым из труб поднимался столбами — серый, тёплый, живой. В окнах мелькали тени. Кто-то ужинал, кто-то укладывал детей спать, кто-то смеялся над кружкой эля в таверне.

Простые, жалкие, смертные людишки.

Я завидовал каждому из них.

Грудь резко сдавило льдом. Воздух застрял где-то в горле, вдох оборвался на полпути. Я попытался сделать ещё один. Рёбра не двигались. Лёд сомкнулся вокруг сердца, стиснул, сковал намертво.

Короткая паника пронзила сознание.

Потом отпустило.

Дышать уже было не нужно.

Город внизу затуманился, краски поплыли, огни размылись в желтоватое марево. Я понял, что умираю. Зрение гаснет. Сейчас придёт темнота, и всё закончится.

Звуки исчезли.

Абсолютная, оглушительная тишина. Я больше не слышал надсадных ударов собственного сердца — оно не билось. Не слышал ветра, криков ночных птиц, далёкого звона колоколов. Ничего.

Пришла последняя мысль.

"Наконец-то".

Облегчение разлилось тёплой волной. Этот мучительно долгий год закончился. Проклятие свершилось. Моё тело станет статуей в королевском саду, красивым памятником моей глупости. Дети будут играть у моих ног. Влюблённые целоваться в моей тени.

А я просто перестану существовать.

Глава 5

Облегчение длилось мгновение. Короткая вспышка благодарности за то, что мучения позади, а потом пришло понимание.

Я всё ещё видел.

Глаза не закрывались. Веки не опускались, сколько бы я ни пытался. Я приказывал им сомкнуться, напрягал мышцы, которых больше не чувствовал, кричал изнутри замёрзшего черепа. Бесполезно. Взгляд застыл, устремлённый в окно, на город внизу, на первые лучи солнца, окрасившие крыши в тёплый медовый цвет.

Паника пришла волной, захлестнула разум липкой, удушающей массой.

"Это не смерть".

Я не умер. Проклятие не убило меня. Оно заперло меня внутри собственного тела, обрекло на существование без движения, без голоса, без единого способа сообщить миру, что я всё ещё существую.

Вечная тюрьма изо льда.

Это было намного хуже смерти.

* * *

Через несколько часов пришли слуги.

Дверь скрипнула. Вошли двое парней, которых я видел вчера. Один нёс поднос