class="p1">— Может, вы просто не встретили ту единственную? — предположил он однажды, растирая мою онемевшую руку бесполезной мазью.

Я рассмеялся. Звук вышел резким, почти истеричным.

— Ту единственную. Среди десятков придворных красавиц, готовых лечь в постель с умирающим эльфом ради славы? Сомневаюсь.

— Не все ради славы. Некоторые действительно...

— Не лги, Верманд. Ты плохо притворяешься.

Он замолчал, продолжил растирать. Я смотрел в окно. Осень перешла в раннюю зиму, первый снег покрыл королевские сады. Белое на белом. Как моя рука на фоне простыней.

— А если король прав? — спросил целитель тихо. — Если это просто вопрос усилий? Вы же не пробовали по-настоящему, милорд. Отвергали всех сразу.

Я повернулся к нему.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул кого-нибудь из жалости к себе? Из страха смерти?

Он поморщился от грубости, но не отступил.

— Хочу, чтобы вы выжили.

Мы смотрели друг на друга. Добрый, наивный человек, искренне желавший помочь. И умирающий эльф, слишком гордый, чтобы принять помощь на предложенных условиях.

— Спасибо, Верманд, — сказал я наконец. — Но нет.

* * *

На следующий день король потребовал аудиенции. Частной, только мы вдвоём.

Я явился в его кабинет — маленькую комнату в северном крыле, где Эдмунд работал над государственными бумагами без свидетелей. Он сидел за столом, заваленным свитками и книгами учёта. Выглядел старше, чем месяц назад. Седина проступила на висках.

— Закрой дверь, — приказал он, не поднимая глаз от документа.

Я закрыл. Подождал.

Эдмунд дописал строку, отложил перо, посмотрел на меня.

— Девять лет назад, — начал он без прелюдий, — ты спас мне жизнь под Морозным утёсом. Помнишь?

Конечно помнил. Засада, северные берсерки прорвали строй, пятеро ринулись к королевскому знамени. Я перехватил троих, зарубил двоих, третьего скинул с лошади копьём. Остальных дорезала гвардия.

— Помню, Ваше Величество.

— Тогда я поклялся себе, что буду в долгу перед тобой до конца жизни. — Он встал, обошёл стол. — Ты лучший генерал, которого я знал. Преданный, честный, безжалостный там, где нужна безжалостность. Я не хочу тебя терять.

Я кивнул, не зная, что ответить.

— Поэтому, — продолжил Эдмунд, — я отдаю тебе приказ. Как твой король и командующий.

Холод, не связанный с проклятием, скользнул по позвоночнику.

— Какой приказ, Ваше Величество?

Он шагнул ближе. Лицо жёсткое, решительное.

— Приказываю тебе взять любую девицу из моего двора и переспать с ней. Сегодня ночью. Приведу сам, если нужно. Свяжу на кровати, если откажешься. Но ты выполнишь условие проклятия, даже если придётся делать это силой.

Тишина растянулась между нами.

Я смотрел на короля. Он смотрел на меня.

— Нет, — произнёс я.

Лицо Эдмунда исказилось.

— Это приказ, генерал!

— Приказ опозориться ради продления никчёмной жизни? — Голос прозвучал ровно, почти безразлично. — Прошу прощения, Ваше Величество, но подобным приказам я не подчиняюсь.

— Ты упрямый, гордый дурак! — Король ударил кулаком по столу. — Что в этом такого страшного?! Лечь в постель с женщиной! Миллионы мужчин делают это каждую ночь!

— Потому что хотят. Потому что желают. Не из страха смерти.

— И какая разница?!

Я подошёл к окну, посмотрел на заснеженный двор внизу. Гвардейцы маршировали на плацу, отрабатывая построения. Жизнь продолжалась, безразличная к судьбе одного проклятого эльфа.

— Вся, — ответил я тихо. — Вся разница мира, Ваше Величество.

За спиной послышался долгий вздох.

— Значит, ты умрёшь. Через три месяца превратишься в статую, и я потеряю тебя. Из-за принципа.

— Из-за того, кто я есть.

— Кто ты есть — мёртвый идиот.

Я повернулся. Эдмунд стоял у стола, плечи опущены, лицо осунулось. Выглядел разбитым.

— Прости, — сказал король. — Не должен был так говорить. Просто... чёрт возьми, Амарилл. Ты мне нужен. Армии нужен. Королевству нужен.

— Найдёте другого генерала. Людей много, они размножаются быстрее эльфов.

Попытка шутки прозвучала фальшиво. Эдмунд не улыбнулся.

— Другого такого не найду.

Мы стояли в тишине. Потом король махнул рукой.

— Иди. Делай что хочешь. Умирай, если так решил. Я больше не буду мешать.

Я поклонился и вышел.

В коридоре ноги подкосились. Пришлось опереться на стену, дождаться, пока дрожь пройдёт. Левая половина тела тянула вниз. Правая компенсировала, напрягалась вдвое сильнее.

Три месяца.

Девяносто дней до полного окаменения.

Я заставил себя распрямиться, пошёл в свои покои.

* * *

Ночью не спал. Лёд распространялся медленно, но неумолимо — теперь затронул шею, начал подползать к подбородку. Скоро доберётся до лица, и тогда все увидят. Не смогу больше скрывать под высоким воротником.

Я лежал на спине, смотрел в потолок. Пытался понять, почему держусь за принципы, которые убивают меня.

Гордость? Да, частично.

Страх? Может быть. Страх обнаружить, что даже уступив, даже попытавшись, я не смогу почувствовать ничего. И тогда умру не героем принципов, а просто неспособным к любви уродом.

Или упрямство. Простое, тупое нежелание признать, что Лейрис была права. Что я неполноценен. Что триста лет жизни в холодной башне из превосходства и презрения сделали меня... пустым.

Рассвет пришёл серым и тусклым. Я встал, оделся, вышел на балкон.

Снег шёл крупными хлопьями, укрывал город белым саваном. Красиво. Спокойно.

Через три месяца я стану частью этого пейзажа. Белой статуей в тронном зале, памятником эльфийскому высокомерию.

Где-то внизу раздался смех — служанки перебегали через двор, прикрывая головы передниками. Одна поскользнулась, упала. Другие подняли, отряхнули, все смеялись.

Живые. Тёплые. Полные простых человеческих радостей, которые я презирал триста лет.

Может, Лейрис оказала мне услугу. Может, смерть лучше, чем вечность в клетке собственной гордости.

Я вернулся в комнату, сел к камину.

И стал ждать конца.

Глава 4

Последние недели потянулись одна за другой — вязкие, тягучие, словно мёд, стекающий с ложки в промёрзлом подвале.

Лёд добрался до челюсти. Когда говорил, чувствовал, что слова выходят медленнее. Каждый звук требовал усилий, каждая фраза превращалась в борьбу с собственным телом. Придворные перестали смотреть мне в глаза — отводили взгляды, кивали поспешно, бормотали что-то невнятное о делах и обязанностях, убегали при первой возможности.

Никто не хотел наблюдать за тем, как умирает генерал. Тем более — эльфийский генерал, который двести лет считал их всех недостойными даже своего презрения.

Я перестал появляться на советах. Какой смысл? Планировать кампании, которые не доведу до конца, обсуждать стратегии, которые применит кто-то другой, смотреть на карты территорий, по