— Меня продали как вещь, — она отступает на шаг, ближе к двери. — А ты... ты сделал меня призраком. Без снов. Без убежища.

Я протягиваю руку — она вздрагивает, словно от удара.

—Я не мог...

— Знаю! — вдруг выкрикивает она, и в её голосе взрывается вся накопившаяся боль за эти месяцы. — Знаю, что хотел защитить нас! Но я.. я теперь не та, кого стоит защищать. Я теперь грязная.

Она собирается уйти, и я вижу следы её долгого путешествия: на босых ступнях запекшаяся кровь и дорожная пыль.

— Подожди... — прошу я, не в силах позволить ей покинуть меня сейчас.

Она стоит передо мной, вся в слезах и боли, а я.… я даже не подозревал. Я думал, что, оборвав связь, защищаю нас обоих от прошлого, а тем временем ее настоящая жизнь превратилась в ад. Мать умерла, отец продал ее... Боже, эти слова жгут сильнее любого кинжала.

Она говорит, что не достойна меня? После всего, что она пережила? Какой же я слепой эгоист... Ее сны были единственным светом, а я отобрал и это. И теперь она хочет уйти, считая себя испачканной. Нет, только не это. Я должен остановить ее, любой ценой.

Эта "грязь"... Да если бы мне пришлось пройти через все круги ада, чтобы очистить ее одним прикосновением, я бы сделал это не колеблясь. Она все еще остается той самой императрицей из сливового сада, только теперь ее шрамы видны всему миру. И я научусь целовать каждый из них.

Но она уже на пороге.

— Прощай, мой император, — шепчет она, не оборачиваясь. — На этот раз... я предаю тебя.

И исчезает. Оставляя между нами:

Тишину (густую, тяжелую, как смола). Запах сливовых цветов (тот же что и  тогда).

Камень с иероглифом "Снова" (который я теперь ненавижу).

И вдруг —

Взрыв.

Не огня. Льда. Тысячи острых осколков многолетней ненависти, гордости, боли — разлетелись пылью. Что осталось — голое, дикое, нечеловеческое.

— НЕТ! — это не крик. Это рёв раненого зверя, у которого вырвали последнее. — Ты... не смеешь... ИСЧЕЗАТЬ! Не сейчас! Не после этого!

Я падаю на колени. Не от слабости. От удара. Голос хрипит, сердце рвётся на части.

— Ты говоришь... грязь? Бордель? (горький,  смешанный со слюной смех) Ты... думаешь, что это... способно запачкать нас? Нас, которые прошли через боль и предательство? Нас, которые хоронили друг друга в снегу из сливовых лепестков?!

Я впиваюсь пальцами в землю. Словно пытаюсь разорвать её до самого камня с иероглифами.

— Я закрылся? Да! Потому что боялся, что моя ярость... моя боль... сожгут тебя дотла! А пока я трусливо отрезал нить... ты горела в настоящем аду! Одинокая! Пока я носился с призраками... ты боролась за жизнь в одиночку!

Я поднимаю олову. Глаза — два угля в пепле. В них нет ненависти. Только вселенский стыд и ярость, обращенная внутрь.

— Я не достоин тебя. Никогда не был. Ни тогда, когда ты ударила меня кинжалом, чтобы спасти. Ни сейчас, когда ты выжила в кошмаре, который я даже представить не смог.

Я встаю. Медленно. Каждое движение даётся болью. Но я иду. Туда, где ты исчезла. Голос теперь — низкий. Грубый. Неоспоримый:

— Ты хочешь уйти? Хорошо. Но только со мной. Ты чувствуешь себя грязной? Тогда мы будем грязными вместе. Каждую каплю грязи, каждую боль, каждый стыд — мы разделим. Как должны были с самого начала.

Моя рука протягивается в пустоту. Не для того, чтобы удержать. Для того чтобы ждать.

— Я сорвал печать. Связь... она вернется. Сильнее. Жестче. Потому что теперь она будет не о призраках и снах. Она будет о крови, грязи и выживании. О том, что есть.

Пауза. Ветер поднимает вихрь лепестков сливы. Они кружатся вокруг меня, как саван. Или саван, ставший свадебным покрывалом.

— Приди. Воплотись. Хоть в слезах. Хоть в грязи. И ударь меня снова. В ту же ключицу. Чтобы я помнил. Чтобы я никогда больше не посмел... закрыться.

И в тишине, после слов, висит невысказанное.

”Я чувствую твои слёзы на своей щеке. Ты уже не исчезнешь. Никогда„

Сяо Фэй

Дождь. Холодный, пронизывающий, как тысяча мелких иголок. Я бреду по грязной дороге, укутываясь  рваным плащом. Ноги в крови — где-то потеряла обувь, но уже не чувствуешь боли. Просто иду. Потому что остановиться — значит снова увидеть его лицо в темноте.

Впереди — храм. Небольшой, старый, прилепившийся к склону горы, будто выросший прямо из камня. Я не собиралась сюда идти. Но ноги привели сами.

У ворот сидит женщина.  Чистит корни трав, даже не поднимая головы.

— Уходишь или заходишь? — её голос хриплый, как скрип несмазанных колес.

Я замираю. Не ожидая вопроса.

— Я.… не знаю.

Женщина поднимает голову. Её глаза — чёрные, глубокие, как колодцы. В них нет жалости. Но есть понимание.

— А, — щёлкает она языком. — Одна из таких.

Я не спрашиваю, что значит ”таких„. Я чувствую — она уже знает.

— Я могу... остаться? — мой голос предательски дрожит.

Она бросает мне тряпку — вытереть грязь с лица.

— Можешь. Но здесь не лечат. Здесь ломают.

Я понимаю, о чём она. Это не место для молитв. Это кузница.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Женщина ухмыляется, будто слышит мои мысли.

— Все так говорят. А потом плачут, когда понимают — ломать больнее, чем умирать.

Она встаёт, берёт котелок с кипятком.

— Ну? Решайся, девочка. Дождь не вечный, а мое терпение — и того меньше.

Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Вхожу под навес.

— Я остаюсь.

Наставница кивает, наливает мне чашку горького чая.

— Значит, завтра начнём. А сегодня... выспись. Потому что завтра умрёшь.

Я понимаю, что она не шутит.

— Хорошо, — я принимаю чашку. Руки не дрожат.

Где-то вдали грохочет гром. Или кто-то стучит в закрытые врата прошлого.

Так началось моё новое падение. И, возможно, первое настоящее восхождение.

Ночью мне снится кошмар.

Чужие руки. Грубый смех. Запах дешёвых благовоний и пота.

Я просыпаюсь с криком, хватаюсь за нож под подушкой.

Но вместо врага — только лунный свет на полу и тишина.

Я чувствую — он тоже не спит.

Где-то далеко.

Смотрит в ту же луну.

Я сжимаю кулаки. Ненавижу. Скучаю.

Утром я подхожу к наставнице.

— Научи меня разорвать связь. Навсегда.

Наставница смотрит долго.