— Полли... ция? — переспросила женщина в диадеме, нахмурившись. — Что это?

— Стражи порядка, — пояснила я сквозь зубы. — Люди, которые арестовывают похитителей.

Женщина переглянулась с остальными, и в её взгляде мелькнуло что-то среднее между тревогой и усталым терпением, с каким обычно смотрят на капризных детей.

— Аэлирин, — произнесла она тоном строгой учительницы, которая объясняет очевидное в сотый раз, — Эйлориэль, Древо Первого Света, приняло тебя. Ты прошла инициацию и теперь одна из целительниц нашего рода. В твоих руках — сила жизни, дар исцеления, благословение предков. А ты стоишь здесь и пытаешься обвинить нас невесть в чём.

Она вздохнула и потёрла переносицу — жест, удивительно знакомый и человеческий для эльфийской королевы или кем она тут была.

— Да, — добавила она, — видимо, это моя вина. Я переборщила с вином для транса.

Вино?

Так, а вот это уже любопытно.

— Отведите её в деревню, — скомандовала женщина, взмахнув рукой. — Страшное позади, ей нужен отдых.

И все девицы, сидевшие вокруг меня, все как одна вскочили на ноги и подхватили меня под руки — нежно, но крепко, будто я и правда больная, которая сбежала из лечебницы и может в любой момент выкинуть что-нибудь непредсказуемое.

Господи, как стыдно.

Так стыдно мне не было, наверное, со времён третьего курса, когда я на спор с девчонками из общаги решила подкатить к молодому преподавателю философии — высокий, кудрявый, голос как у радиоведущего, и я после двух бокалов вина на студенческой вечеринке решила, что обязательно должна пригласить его «обсудить Канта за бокалом чего-нибудь покрепче». Подошла, выдала заготовленную речь про красивые глаза и притяжение противоположностей, и только потом заметила, что за его спиной стоит женщина лет сорока пяти, с поджатыми губами и убийственным взглядом — завкафедрой, как выяснилось позже, и по совместительству его жена. Девчонки ржали потом неделю, а я ещё два семестра старалась не попадаться ей на глаза.

Вот примерно так же стыдно было и сейчас.

— Так, всё, хватит! — рявкнула я, вырываясь из заботливых рук. — Хорошо! Я пойду сама, только дорогу покажите!

Лучше уж самой, чем под руки с непонятно кем.

И вообще, что они о себе возомнили? Да, молодые, да, красивые, да, уши у них острые и платья развеваются живописно — но это не даёт им никакого права обращаться со мной как с неуправляемой истеричкой!

Я выпрямила спину, вздёрнула подбородок и зашагала в том направлении, куда указала одна из девиц.

Тридцать семь лет, ипотека, неверный муж, автобус в лоб — и всё равно я шла сама, своими ногами, без чьей-либо помощи.

Вот так.

Вот так и надо.

Глава 3

И я пошла сама, ступая босыми ногами по мягкому ковру из изумрудных травинок и луговых цветов — лиловых, золотистых, нежно-розовых, таких ярких и живых, будто их только что нарисовал художник, не жалеющий красок.

Это место было красивее любого парка Питера или Москвы, красивее Павловска с его вековыми липами, красивее Летнего сада с его мраморными статуями — здесь была какая-то первозданная, нетронутая красота, от которой перехватывало дыхание и хотелось просто стоять и смотреть.

Я набрала полную грудь воздуха — и меня слегка повело, будто от бокала хорошего вина на голодный желудок. Воздух здесь был другим — чистым, сладким, пьянящим, без привычной питерской примеси выхлопных газов и сырости.

Мне захотелось прикоснуться к этим невозможным цветам, потрогать их, убедиться, что они настоящие, и я наклонилась, протянула руку — и замерла.

Что?

Этого не может быть.

Моя кожа — та самая кожа, которую я последние десять лет пыталась спасти кремами, сыворотками и масками — была безупречной. Гладкой, сияющей, цвета топлёного молока, без единой морщинки, без единого пигментного пятнышка, без сухости и шелушения, которые я так ненавидела каждую зиму.

Бархат, а не кожа.

Я ущипнула себя за предплечье — больно, зараза! — но крошечное покраснение разгладилось буквально за несколько секунд, будто его и не было.

А ногти…

Я уставилась на свои пальцы — и у меня отвисла челюсть.

Мои ногти — те самые ногти, которые последние годы слоились, ломались и крошились, несмотря на все витамины, кальций, желатиновые маски и укрепляющие лаки, которые я скупала в промышленных масштабах — выглядели идеально. Ровные, гладкие, крепкие как камень, с нежно-розовым естественным блеском, будто я только что вышла от лучшего мастера маникюра после трёхчасовой процедуры.

Такими ногтями можно стены драть.

Да что там стены — от спины мужчины ничего не останется, если я вдруг увлекусь в порыве страсти.

Мужчина…

Мысль о мужчине кольнула что-то внутри, и воспоминания накрыли меня волной — гнусное сообщение, холодные буквы на экране телефона, «ухожу к Кристине», «заберу Рыжика», пятнадцать лет брака, выброшенные в помойку одним жалким сообщением.

Муж.

Бывший муж.

Потом — ослепительный свет фар, визг тормозов, удар...

И вот я здесь.

Странно, но всё это почему-то не причиняло той острой, выворачивающей наизнанку боли, которую я ожидала почувствовать. Будто прошло уже несколько месяцев в обнимку с винишком и бесконечными встречами с подругами, где мы успели перемыть все косточки бывшему мужу и его серой кошатнице, решившей увести чужого мужика из семьи.

Что-то ещё теплилось в сердце — обида, разочарование, привычка любить — но сейчас меня больше беспокоило моё странное окружение и новое имя, которым меня упорно называли.

Аэлирин. Звучит приятно, но Наталья мне роднее.

Чем дольше мы шли, тем ближе становился лес — настоящий, древний, величественный.

Деревья-исполины вздымались к небу, такие высокие, что их кроны, казалось, царапали облака. Стволы — толстые, в три-четыре обхвата, покрытые серебристым мхом и витыми узорами коры, которые складывались в причудливые рисунки, если присмотреться. Густая листва смыкалась где-то далеко наверху, образуя живой купол, сквозь который к земле пробивались редкие солнечные лучи — золотистые столбы света, в которых танцевали пылинки и крошечные насекомые.

По веткам и стволам сновали какие-то пушистые зверьки — не белки, нет, что-то другое, с большими глазами и кисточками на ушах, совершенно не боящиеся нашего присутствия. Один из них замер на нижней ветке и уставился на меня с таким любопытством, будто я была самым интересным существом, которое он видел за последние сто лет.

Ветер шелестел листвой где-то высоко над головой, а потом спускался вниз и нежно касался наших лиц — прохладный, свежий, пахнущий хвоей и чем-то цветочным.

Я почувствовала, как