а это — галлюцинации умирающего мозга? Санитары-эльфы, надо же, такое даже в самом страшном кошмаре не приснится, даже после литра текилы и просроченных суши.

Лучше бы не будили.

Честное слово, лучше бы оставили в той уютной темноте, чем вот это вот всё.

Я подняла руку, чтобы потереть лицо — и замерла на полпути, потому что рука была не моя, тонкая, изящная, с длинными пальцами и кожей цвета молока, без единой веснушки, без привычного шрама на запястье от давнего ожога сковородкой.

Но додумать эту мысль я не успела, потому что память услужливо подбросила картинку — ослепительный свет фар, бьющий прямо в глаза, оглушительный гудок, и автобус, несущийся на меня на полной скорости. Водитель пытался затормозить, я видела его лицо за лобовым стеклом — испуганное, белое — но на заснеженной дороге это было практически невозможно.

Удар.

Темнота.

И вот — эльфы.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Я осторожно покрутила головой, ожидая увидеть больничную палату с аппаратами ИВЛ, капельницами и мониторами, пищащими в такт моему пульсу — но вместо этого вокруг простирался лес, да такой красивый, что дух захватывало. Деревья-исполины уходили кронами в бездонное голубое небо, солнечные лучи пронизывали листву и рисовали на земле золотые узоры, а трава под моими пальцами была такой мягкой и шелковистой, будто её специально вырастили для королевского пикника.

Птицы выводили замысловатые трели где-то в вышине, пахло цветами, мёдом и чем-то неуловимо волшебным — и я поймала себя на том, что на душе вдруг стало тепло и спокойно, несмотря на весь абсурд происходящего.

А потом мой взгляд упал на женщину, стоявшую чуть в стороне от остальных.

Она была старше — не старухой, нет, но зрелой, с тем особым достоинством, которое приходит только с возрастом и властью. Её одеяния отличались от простых белых платьев остальных — богатая ткань, расшитая золотыми нитями, струилась до самой земли, а на голове сверкала диадема, переливающаяся перламутром и опалами в солнечном свете, роняя крошечные радуги на высокие скулы.

На лице её, впрочем, виднелись морщинки — едва заметные, в уголках глаз и у губ — и мой профессиональный мозг фармацевта тут же отметил: ничего критичного, хороший крем с ретинолом и гиалуроновой кислотой, у нас в аптеке есть отличный вариант, надо будет посоветовать.

Если, конечно, галлюцинации интересуются антивозрастным уходом.

— Аэлирин, — произнесла женщина, и в её голосе звучала неподдельная тревога, — дитя моё, как ты себя чувствуешь?

Аэлирин?

Что за имя? Откуда она его взяла? С Натальей оно не имело ничего общего — почти ни одной буквы, ни одного звука.

— Женщина, вы кто вообще? — спросила я.

И осеклась.

Потому что голос, вырвавшийся из моего горла, был не моим — выше, звонче, моложе, с какими-то певучими переливами, которых у меня отродясь не водилось.

Но женщина в диадеме, похоже, странности не заметила — зато само слово «женщина» заставило её нахмуриться в искреннем недоумении.

— Жен-щи-на? — переспросила она, будто пробуя на вкус незнакомое блюдо. — Что это означает?

Ах да, конечно. Обращение, которое я так ненавижу, здесь, видимо, не в ходу.

— Да-да, — хмыкнула я, — я тоже стараюсь не обращать внимания, когда ко мне так обращаются на улице. Очень вас понимаю.

Женщина — леди? госпожа? ваше эльфийское величество? — переглянулась с остальными остроухими красавицами, и в её взгляде мелькнуло что-то среднее между тревогой и раздражением.

— Аэлирин, — произнесла она строже, — ты прошла инициацию. Эйлориэль, Древо Первого Света, приняло тебя и наградило силой предков. Это великая честь, дитя моё, и я не понимаю, почему ты…

Инициация. Древо. Сила предков.

Голова всё ещё раскалывалась, и слова этой женщины — инициация, древо, сила предков — звучали как полнейший бред, набор случайных слов из фэнтезийного сериала, на который я точно не подписывалась и в котором совершенно не собиралась участвовать.

— Так, — заявила я, стараясь придать голосу максимум строгости, хотя этот новый, незнакомый голос слушался плохо, — где мой лечащий врач? Позовите врача! Немедленно!

Эти эльфы... да что я несу, какие ещё эльфы, эти люди, эти странные ролевики или кто они там, бросились поднимать меня с травы, и их прекрасные лица выражали такое неподдельное беспокойство, будто я и правда чуть не умерла на их глазах.

Я отмахнулась от протянутых рук.

— Не надо мне помогать, я и сама встать могу, — буркнула я, и это прозвучало грубее, чем хотелось, но в конце концов, кто просил их тут разводить этот цирк?

— Дочь моя... — произнесла женщина в диадеме, делая шаг ко мне.

О нет.

Дочь.

Ещё этого мне не хватало — мало того что остроухие санитары, мало того что сила предков и какое-то древо, так эта женщина ещё и возомнила себя моей матерью. Как трогательно, как мило, как совершенно, абсолютно безумно.

— Так, ребята, — я поднялась с травы, отряхнула с себя какие-то лепестки и травинки и упёрла руки в бока, — не знаю, что вы тут устроили, но я не та, за кого вы меня принимаете. Да-да, спешу вас расстроить, но моё имя Наталья, а не это... как вы там меня называете?

— Аэлирин! — хором выдохнули несколько девиц.

— Да, точно, Аэлирин, — кивнула я, — так вот, я не Аэлирин, я Наталья Сергеевна Воронова, тридцати семи лет, прописана в городе Санкт-Петербург, работаю в аптеке, и меня только что сбил автобус, так что если вы не против...

— Аэлирин! — рявкнула женщина в диадеме, и в её голосе прорезалась такая властность, что я невольно осеклась. — Ты пугаешь нас, дитя, что на тебя нашло?

И действительно.

Я окинула взглядом сидящих вокруг меня девиц — юных, остроухих, до неприличия красивых — и заметила на их лицах неподдельный страх. Не наигранный, не театральный, а самый настоящий, от которого расширяются зрачки и бледнеют щёки.

Если это секта, которая выкрала меня из больницы — они явно переигрывают с актёрским мастерством.

— Так, — рявкнула я, решив, что лучшая защита это нападение, — если вы меня немедленно не отпустите, я обращусь в полицию!

Надеюсь, я выглядела достаточно грозно и серьёзно, хотя в глубине души происходящее начинало меня по-настоящему пугать. Одно дело списать всё на галлюцинации умирающего мозга или дурацкий розыгрыш, и совсем другое — стоять посреди незнакомого леса в окружении людей с острыми ушами, которые смотрят на тебя так, будто ты