— Именно, — кивнул настоятель. — Только это не «какой-то крест», сын мой. Это вера. Такая же сильная, как наша. Может, даже сильнее — потому что она родилась из крови и отчаяния. Пятнадцать лет идёт война. Мы потеряли много людей, счёт пошёл уже на тысячи. Весь юг и юго-восток полуострова — в руках индейцев. Они режут белых, не щадя ни женщин, ни детей, если вдруг те им попадутся. И делают это с именем креста на устах.

Он налил себе ещё вина, но пить не стал — только вертел кружку в руках, глядя на тёмную жидкость.

— Церковь, — продолжал он, — не может с этим смириться. Не потому, что мы хотим крови. А потому, что этот культ — ересь. Страшная, опасная ересь, которая уводит души людей от истинного Бога. И пока Чан-Санта-Крус стоит в джунглях, пока майя верят в свой Говорящий крест, мир на Юкатане не настанет.

— Но при чём здесь я, падре? — спросил я. — Я не священник. Я даже не закончил военную академию. Что я могу сделать против целого культа?

Падре Антонио поставил кружку на стол, подался вперёд, и в сумраке трапезной его глаза блеснули тем самым звериным огнём, который я заметил ещё в зале.

— Ты можешь стать тем, кого они испугаются. Понимаешь, Эрнесто, майя не боятся солдат. Они видели солдат, они убивали солдат. Они не боятся священников — они сжигали церкви и вешали наших братьев на крестах, издеваясь над нашей верой. Но они боятся одного — сильной руки. Того, кто придёт и скажет: «Хватит». И докажет это не словами, а делом.

Я молчал, чувствуя, как внутри закипает что-то — то ли гордость, то ли страх, то ли злость.

— Я хочу, чтобы ты поехал в сельву, — сказал падре Антонио. — Не простым солдатом, не офицером, который станет отсиживаться в тылу. Я хочу, чтобы ты воевал. По-настоящему. Чтобы ты научился понимать этих людей, их тактику, их слабости. Чтобы ты вернулся оттуда не мальчиком, который отбился от бандитов, а мужчиной, который знает, как воевать в джунглях.

— И что потом? — спросил я.

— Потом? — настоятель усмехнулся. — Потом ты вернёшься в свою асьенду, и Эванс, когда узнает, что ты прошёл Кастовую войну и остался жив, трижды подумает, прежде чем совать нос в твои дела. Потом, возможно, правительство обратит на тебя внимание. А потом, кто знает, возможно, именно тебе суждено будет возглавить тех, кто пойдёт на Чан-Санта-Крус.

Я откинулся на спинку стула. Вино ударило в голову, но мысли оставались удивительно ясными.

— Вы предлагаете мне стать убийцей, падре?

Настоятель не обиделся. Наоборот — он посмотрел на меня с одобрением, словно я задал правильный вопрос.

— Я предлагаю тебе стать воином, Эрнесто. Воин и убийца — не одно и то же. Убийца убивает ради денег, ради страсти, ради удовольствия. Воин убивает потому, что иначе погибнут те, кого он защищает. Потому что на кону — будущее его земли, его народа и веры. Если ты не понимаешь разницы — тебе лучше остаться дома и молиться, чтобы Эванс сжёг твою асьенду, пока ты спишь.

— Я понимаю разницу, — ответил я, возможно, резче, чем следовало. — Но я не хочу становиться чудовищем.

— Чудовищем становишься тогда, когда перестаёшь задавать себе такие вопросы, — тихо сказал падре Антонио. — Когда начинаешь верить, что твоя правота оправдывает любые средства. А ты спрашиваешь. Значит, ещё не всё потеряно. Ты ещё молод, в этом твоё преимущество перед другими, молод, и в тоже время прошёл через многое. Пройдут годы, и ты станешь другим, но пока, пока… ты такой, как есть.

Он поднялся и подошёл к окну. Ливень почти прекратился, только редкие капли стучали по стеклу.

— Послушай меня, сын мой. Я старый человек. Я видел много смертей и много зла. И я знаю одно: зло побеждают не молитвами. Молитвы помогают устоять, но побеждают — дела. Ты можешь сидеть в своей асьенде и ждать, пока тебя сожрут. А можешь пойти и научиться сражаться так, чтобы тебя боялись те, кто хочет тебя сожрать. Выбор за тобой.

Он обернулся.

— Но помни: если ты выберешь второе — обратной дороги не будет. Война меняет людей. Она либо ломает, либо закаляет. Третьего не дано.

Я сидел, глядя на свои руки, лежащие на столе. Руки, которые держали много разного оружия, руки, которые уже убивали, и не одного. Падре просто не знал, с кем он столкнулся, и не знал, что я уже убил шестерых, а потом и тех, кто напал на асьенду. Не знал о моей прошлой жизни, в которой я был сапёром.

Человеком, профессия которого здесь пока ещё неизвестна. Тем, кто всегда ходит рядом со смертью, и где одно лишь неверное движение или ошибка может оказаться фатальной. И ладно, если тебя убьёт сразу, как со мной и случилось, но когда отрывает ноги, и человек остаётся на всю жизнь калекой, такому не позавидуешь, и не пожелаешь даже врагу.

— Падре, — спросил я, — а вы сами… вы убивали?

Настоятель долго молчал. Потом медленно подошёл к столу и сел напротив меня.

— Я не солдат, Эрнесто. Моё оружие — слово и молитва. Но я был в Чичен-Ице, когда её отбили у майя. Я видел, что они сделали с нашими людьми. Видел детей, распятых на воротах. Видел женщин, которым вспороли животы и набили камнями. И когда я спросил себя, могу ли я простить это, — понял, что не могу. Что я человек, а не ангел. И что если бы мне тогда дали в руки оружие, я бы убивал. И не чувствовал ничего, кроме ненависти.

Он вздохнул и перекрестился.

— Это грех, сын мой. Великий грех. Но иногда Господь посылает нам испытания, в которых мы вынуждены грешить, чтобы спасти других. И тогда нам остаётся только молиться о прощении.

Мы сидели молча. За окном дождь совсем прекратился, и в разрывах туч показалось вечернее небо — лиловое, с розовыми прожилками заката.

— Завтра утром я дам тебе письмо, — сказал наконец падре Антонио. — К командиру гарнизона в Вальядолиде. И к одному человеку, который поможет тебе не пропасть в первые дни. А дальше… дальше всё зависит только от тебя.

— Я поеду, падре,