затянутое тяжёлыми свинцовыми тучами. Ещё полчаса — и снова хлынет проклятый тропический ливень, от которого на Юкатане нигде не спрячешься. Промокнешь до нитки за минуту, а потом ходишь так целый день, потому что сухую одежду взять неоткуда.

Наконец в двери приоткрылось маленькое окошко, и на меня уставился чей-то глаз — подслеповатый, но цепкий.

— Кто вы и по какому вопросу? — голос из-за двери звучал глухо, как из могилы.

— Я идальго Эрнесто де ла Барра. Прибыл по приглашению к его преосвященству.

Глаз исчез. Окошко захлопнулось. Я вздохнул и принялся поправлять сбрую у коня, делая вид, что никуда не тороплюсь. В том, что дверь вскоре откроется, я не сомневался. Может, не сразу, но пустят меня непременно. Не звери же они, в конце концов… Хотя, конечно, за последние месяцы я успел убедиться, что люди бывают хуже зверей.

Минут через пять калитка наконец заскрипела жалобно и протяжно, словно ей было больно открываться. На пороге оказался привратник — сморщенный старикашка в коричневой рясе, с жиденькой седой бородёнкой и подслеповатыми глазами.

— Проходите, дон Эрнесто. Коня можете оставить здесь, я присмотрю.

Я передал поводья и шагнул внутрь.

Монастырский двор оказался куда больше, чем я ожидал. Посредине — аккуратный садик с подстриженными кустами и пальмами, в центре фонтан, правда, сейчас без воды. Вдоль стен — крытые галереи с арками, в тени которых маячили тёмные фигуры. Двое монахов, завидев меня, торопливо перекрестились и скрылись в одной из дверей.

Ко мне подошёл молодой служка, совсем мальчишка, с круглым, едва тронутым южным загаром лицом и огромными карими глазами.

— Следуйте за мной, дон Эрнесто. Его преосвященство ждёт вас.

Мы пересекли двор, и я с любопытством оглядывался по сторонам, стараясь не выказывать излишнего интереса. Всё здесь дышало стариной — не той благородной европейской стариной, которую описывают в романах, а суровой, колониальной, пропахшей ладаном и вековой пылью.

Мы вошли в главное здание, и прохлада объяла меня, как мокрая простыня. После удушающей жары двора здесь казалось почти холодно. Я едва сдержался, чтобы не остановиться и не раскрыть рот, разглядывая древние фрески на стенах. Святой Франциск, проповедующий птицам. Распятие. Богоматерь с младенцем, у которой лица почему-то были смуглыми, почти индейскими.

Слуга провёл меня через анфиладу комнат, и наконец мы оказались в большом зале. В центре, на небольшом возвышении, стояло тяжёлое кресло из красного дерева. Резное, инкрустированное серебром и тонкими золотыми нитями, оно подавляло своей монументальностью, подчёркивая статус того, кто имел право в нём восседать.

В кресле сидел пожилой священник в обычном одеянии католического клира — чёрная сутана, белый воротничок, на груди простое деревянное распятие. Но даже в этой простоте чувствовалась порода. Коротко стриженные седые волосы, орлиный нос, тёмные глаза, которые смотрели на меня с пристальным вниманием.

Аббат монастыря Сан-Франциско. Настоятель францисканцев на всём Юкатане. Падре Антонио де Ланда.

Я шагнул вперёд, чувствуя, как мои сапоги гулко стучат по каменным плитам. Остановился в нескольких шагах от кресла и поклонился, как велит этикет — почтительно, с достоинством.

— Приветствую вас, падре Антонио.

Священник немного склонил голову, и на миг мне показалось, что в уголках его губ мелькнула тень улыбки.

— Мир тебе, сын мой.

Голос у него оказался низкий, с хрипотцой, но в нём чувствовалась сила — не физическая, а та особенная власть, которую дают годы, опыт и привычка повелевать.

— Присаживайся, Эрнесто. — Он указал на простой деревянный стул, стоявший напротив кресла. — Небось, устал с дороги? Целый день скакать верхом от самой асьенды — дело нешуточное.

Я опустился на стул, стараясь держать спину прямо.

— Благодарю, падре. Дорога и впрямь была нелёгкой. Но я рад, что вы пригласили меня.

Падре Антонио некоторое время молчал, разглядывая меня с тем особенным вниманием, с каким опытный врач осматривает больного, пытаясь поставить диагноз. Под этим взглядом мне стало не по себе, хотя я старался не подавать вида.

— Твой дядя, дон Альберто, много рассказывал о тебе, — наконец произнёс настоятель. — О нападении на твою асьенду. О том, как ты сумел отбиться, хотя бандитов оказалось втрое больше.

Я пожал плечами.

— Мне повезло, падре. И люди у меня хорошие. Преданные.

— Повезло, — эхом отозвался падре Антонио, и в его голосе послышалась насмешка. — Знаешь, сын мой, за свою долгую жизнь я заметил одну вещь: Господь почему-то чаще помогает тем, кто сам готов постоять за себя. А тех, кто надеется только на удачу, он почему-то забывает.

Я не нашёлся, что ответить, и промолчал.

Настоятель подался вперёд, и кресло под ним скрипнуло.

— Расскажи мне об этом мистере Эвансе. Только без утайки. Мне нужно знать всё.

— А я ничего и не знаю о нём, падре, вообще, только лишь то, что указано в документах, и что именно он нанял бандитов. В нападении на мою асьенду участвовали не просто бандиты, а наёмники из Штатов, они убиты, все трое гринго.

Падре Антонио слушал молча, только пальцы его, лежащие на подлокотниках кресла, чуть заметно подрагивали. Когда я закончил, он некоторое время сидел неподвижно, глядя куда-то мимо меня, в высокое окно, за которым небо окончательно почернело.

— Ты знаешь, зачем янки нужен хенекен? — спросил он вдруг.

— Канаты, — пожал я плечами. Для чего именно, не знаю

— Канаты для жаток. В Штатах сейчас пшеницу и кукурузу убирают машинами. Им нужно волокно. Много волокна, — Падре Антонио кивнул сам себе. — А знаешь ли ты, что в прошлом году они закупили в штате Юкатан восемьдесят процентов всего урожая? И что цены, по сравнению с позапрошлым годом, увеличились на треть?

Я молчал. Такой информацией я не владел.

— Этот Эванс, — продолжал настоятель, — не просто жадный плантатор, который хочет прибрать к рукам твою землю. Он — часть огромной машины. Машины, которая называется «прогресс». И эта машина пережуёт весь Юкатан, если мы позволим. Сожрёт земли, сожрёт людей, сожрёт наши души. А на выходе выдаст аккуратные тюки с волокном, чтобы в прериях Канзаса вязали снопы.

Он замолчал, и в тишине зала я услышал, как за окном застучали первые капли дождя. Через минуту ливень обрушился на монастырь с такой силой, словно небо решило упасть на землю.

— Я получил ваше письмо, падре, — сказал я, когда шум дождя немного стих. — Вы писали, что у вас есть для меня предложение.

— Есть, —