листья чертополоха – мотив, не чуждый украинским народным орнаментам, в Кирилловской церкви он пришелся бы к месту. В сочетании с листьями клена можно сочинить нечто удивительное, мне явственно представлялось, как именно следует изобразить такое. Я набросал эскизы и показал церковному начальству.

– И что же они?

– Похвалили и отказались. Сказали, что это обойдется слишком дорого, попросили проработать чего-нибудь попроще и подешевле. Ведь Царские врата предстоит изготовить из бронзы, а это само по себе недешево. И так во всем. Право, их привычка экономить на качестве и красоте погубит то, что пощадило время!

Увлекшись, Прахов встал и заходил по комнате. Ему хотелось как можно ярче описать то многое, что довелось открыть в старинных киевских храмах.

– Владимирский собор строили десятилетиями, но видел бы ты, дорогой Павел Петрович, сколько подлинных сокровищ оставалось без внимания веками! Так ведь это действующие храмы, не заброшенные, подобно храмам Эллады, не переделанные иноверцами в мечети, подобно собору Святой Софии в Константинополе! Это настоящие памятники искусства Древней Руси, того, что процветало до нашествия Батыя! В куполе Софийского собора мне удалось обнаружить мозаики – изображение Вседержителя, архангела и голов двух святых, Петра и Павла. Там же, на северном столпе триумфальной арки – фигура Аарона в полный рост. А ведь собор реставрировали в начале пятидесятых!

– Выходит, проглядели.

– Именно! Далее, в Кирилловской церкви сохранились фрески двенадцатого столетия.

– Непочатый край работы, Адриан Викторович!

– И море опасений! Самое простое и нестрашное, что может натворить строительная контора, это отремонтировать деревянный иконостас. Тот, что поставили в прошлом веке. Он высокий, и древних фресок за ним не видно. Но это зло не столь большой руки. Я кое-как уговорил церковников отказаться от деревянного иконостаса и вернуть церкви ее первоначальный вид с одноярусным мраморным иконостасом. Опять же – в византийском стиле, под стать Владимирскому собору.

Чистяков слушал с интересом, не перебивая. Прахов продолжал свой рассказ:

– Итак, древние фрески теперь на виду. Мне удалось отстоять у духовенства, у хозяев церкви, право оставить их неприкосновенными, без дорисовок и реставрации. С них станется поручить работу какому-нибудь местному ремесленнику-богомазу, а это просто варварство. – Переведя дух, Адриан Викторович снова опустился в кресло. – А ведь я к тебе, дорогой Павел Петрович, по делу.

– Я слушаю.

– Тот самый одноярусный мраморный иконостас в византийском стиле. Для него понадобится написать четыре образа. На цинковых досках. Плата за это – тысяча двести рублей, нужно будет приехать в Киев и выполнить работу со своими материалами. Тебе эту работу не предлагаю, так как для тебя она не представляет ни художественного, ни материального интереса. Но, вероятно, ты сможешь порекомендовать мне кого-нибудь из своих учеников или вообще из студентов Академии.

– Образа в византийском стиле… – Чистяков задумчиво наклонил голову. Мысленно он перебирал фамилии талантливых студентов и почему-то никак не мог остановиться на ком-то одном. Не предложить ли Виктора Васнецова?

В этот момент в дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Чистяков.

В мастерскую вошел худощавый молодой человек невысокого, даже, пожалуй, маленького роста, с вьющимися светлыми волосами, аккуратно зачесанными назад. Взглянув на него, Прахов про себя отметил, что тонкие черты его лица смотрятся нерусскими, но, какими именно, оставалось только догадываться. А еще то, как он удивительно прямо держится – в осанке молодого человека с первого взгляда угадывалась военная выправка. Потому так по-особенному ладно сидела на нем студенческая форма, и даже шпага на боку – самый нелюбимый студентами Академии атрибут – смотрелась вполне естественно. Она явно не доставляла своему носителю хлопот, видимо, он даже находил в этом некоторое удовольствие. В руках молодой человек нес увесистую папку. Переступив порог мастерской, он учтиво поклонился.

Взглянув на вошедшего, Чистяков просиял:

– А вот – на ловца и зверь бежит! Вот тебе и художник! Лучшего, более талантливого и более подходящего для выполнения твоего заказа я никого не могу рекомендовать. Знакомьтесь, мой ученик Михаил Александрович Врубель. Мой друг Адриан Викторович Прахов. Адриан Викторович, попроси, чтобы он показал тебе свои работы, и сам увидишь, на что он способен!

Дубовый листок

За крепостными валами, насколько хватает глаз, раскинулась степь. За слиянием двух рек – узкой Оми и широкого, полноводного Иртыша – та же степь, разве что по берегам встретятся кое-где редкие ивовые рощицы. В солнечный день видно, что воды рек разнятся по цвету – в Оми преобладает бурый оттенок, но он теряется без остатка, вливаясь в темно-зеленый Иртыш. Куда-то за горизонт тянется тракт, прозванный в народе Кандальным. До сказок ли здесь, в городе-крепости на границе киргиз-кайсацких кочевий?

Дубовый листок оторвался от ветки родимой

И в степь укатился, жестокою бурей гонимый;

Засох и увял он от холода, зноя и горя

И вот наконец докатился до Черного моря.[2]

Женщина пела совсем тихо, но громче и не требовалось – сын и дочь слушали как завороженные. Дети сидели тихо, целиком поглощенные тем, чем забавляла их мать. Полусидя в постели, та вырезала из бумаги причудливые узоры. Вырезала и пела.

У Черного моря чинара стоит молодая;

С ней шепчется ветер, зеленые ветви лаская;

На ветвях зеленых качаются райские птицы;

Поют они песни про славу морской царь-девицы.

Тихо и печально звучал напев, в такт ему пощелкивали ножницы в нервных тонких руках матери. Из бумаги выходили то снежинки, то птицы с расправленными крыльями, то раскидистые деревья небывалого, сказочного вида, каких не увидишь за окном на пыльной улице города.

И странник прижался у корня чинары высокой;

Приюта на время он молит с тоскою глубокой,

И так говорит он: «Я бедный листочек дубовый,

До срока созрел я и вырос в отчизне суровой.

Вот из небольшого клочка бумаги, сложенного пополам, вышел забавный человечек с длинными и тонкими ногами, длиннопалыми руками, растопыренными в стороны от лохматого туловища, и небольшими рожками на голове. Он хитро щурился узкими прорезями глаз, а рот растянул в улыбке от уха до уха.

– Это сатир. – Женщина с улыбкой показала человечка детям.

– Са-тил, – повторил Миша. Новое слово, подкрепленное чуднóй фигуркой, мальчик запомнил сразу же.

Один и без цели по свету ношуся давно я,

Засох я без тени, увял я без сна и покоя.

Прими же пришельца меж листьев своих изумрудных,

Немало я знаю рассказов мудреных и чудных».

Женщина умолкла и поднесла к губам платок, сдерживая приступ