Врубель дал себе слово, что больше не удивится ни одной выдумке профессора, и послушно взялся за дело. Он не понял даже, но ощутил, что спорить с таким мастером, как Чистяков, было бы ошибкой. Поступить так – значило бы потерять доступ к особенному знанию, дать которое могут лишь единицы. Может статься, никто больше во всей Академии и даже во всем Санкт-Петербурге.

Чистяков удивлял много и охотно, но делал это не ради чудачеств. И даже не ради того, чтобы сбить спесь со студентов, хотя временами случалось и такое. Профессор обучал будущих художников и попутно сам изучал каждого, стараясь отыскать и развить то уникальное, то самое сильное, что было заложено в каждом от природы и скрыто до поры до времени. Как сказочный гном отыскивал в толще горной породы глубоко залегающие рудные жилы, так и Чистяков открывал и развивал таланты своих учеников. Профессор даже внешне походил на гнома – невысокий, но крепкий, как говорили, ладно скроенный, с длинной бородой и усами, скрывающими рот. Крупная голова казалась еще больше из-за высокого лба с обширными залысинами, а голубые глаза смотрели из-под кустистых бровей с каким-то неповторимым веселым вниманием ко всему, на что бы ни упал взгляд.

Он был суров, но никто не назвал бы его педантом или, хуже того, тираном. Ни один язык не повернулся бы сказать такое о добродушном и веселом человеке, сыпавшем прибаутками, которые часто становились среди учеников крылатыми: «Будет просто, как попишешь раз со сто!», «Верно, да скверно!». Вместе с тем, если Чистяков увлекался и начинал рассуждать вслух, менялась и его речь. В таких случаях она превращалась в речь ученого, подлинного знатока искусства.

Чистяков помогал ученикам найти свое, и сам искал свое, искал до конца жизни. Уроженец Тверской губернии, выпускник Академии, автор множества полотен, любое из которых можно было смело назвать шедевром, Чистяков пытался выразить нечто понятное ему одному в главной работе своей жизни – «Мессалине». К ней мастер обращался снова и снова. Чистяков прожил долгую жизнь, однако завершить работу над «Мессалиной» ему было не суждено.

Способный изобразить что угодно с фотографической точностью, Чистяков, к удивлению коллег и учеников, был противником такого подхода в рисунке и живописи. Всем была известна его фраза: «Так натурально, что даже противно!»

– Отчего вы говорите так, Павел Петрович? – спросил однажды Врубель.

– Оттого что время настолько точных изображений уходит, – охотно ответил Чистяков. – Когда-то они высоко ценились. Ты наверняка помнишь историю о том, как состязались в искусстве двое живописцев в Элладе – я позабыл их имена. Пусть зовутся Анакреон и Эвримах.

– А я и не знал никогда, – честно признался Врубель. – Ни имен, ни истории.

– Ну так послушай. Анакреон вызвал на состязание Эвримаха. Анакреон изобразил гроздья винограда столь искусно, что к написанным ягодам слетелись птицы и принялись клевать, до последнего не понимая обмана. Когда настал черед Эвримаха показать свое произведение, он пригласил соперника к себе в мастерскую. «Где же картина?» – спросил Анакреон. «Здесь, за занавесью. Отодвинь и взгляни!» – ответил Эвримах. Анакреон прикоснулся к занавеси, но рука его лишь скользнула по краске. Самая занавесь была написана на стене! Анакреон искренне изумился и признал себя побежденным. Еще бы, он сумел обмануть лишь неразумных птиц, а Эвримах – человека, причем искусного художника.

– Но ведь столь высокое мастерство – это то, к чему стоит стремиться, верно?

– Верно, да скверно, – досадливо зашевелил усами Чистяков. – Во времена Эллады об умельцах такого рода слагали легенды. Видишь сам, эти побасенки даже дошли до наших дней. Сейчас этому учат повсюду. На такое способен любой студент Академии, а начни перечислять мастеров недавнего прошлого, отличившихся именно этим – вот те крест, пальцев не хватит! Причем на руках и ногах, вместе взятых, так-то, батенька. Мало того, изобрели и сейчас вовсю используют фотографические аппараты.

– Но ведь фотография – не живопись и не рисунок!

– Именно так! Она позволяет получить ровно то же с меньшими усилиями. Теперь искусство живописца, работающего натурально, не будет столь удивительно и желанно для публики.

– Фотографии всегда черно-белые!

– Ну, это дело времени. А время сейчас – это время перемен. В более или менее близком будущем научатся изготавливать цветные фотографии. Уже и сейчас наш брат художник промышляет расписыванием фотографических снимков, особенно пейзажей. Позже не потребуется и это.

– И как противостоять этому? Ведь если так пойдет и дальше, фотография обесценит живопись и рисунок, вытеснит без остатка!

– Не вытеснит, – уверенно произнес профессор. – И противостоять не нужно. Думается мне, фотография со временем разовьется в обособленный вид искусства. Будут свои охотники и до нее, и до живописи, друг дружку они не вытеснят и не подменят, если только не начнут слепо гнаться за одним и тем же. Фотографический аппарат, он, в конце концов, машина. Не ему тягаться с человеком, особенно ежели человек техникой живописи владеет и на выдумки хитер. Для того и учу вас технике. Техника – это язык художника; развивать ее следует неустанно, до виртуозности. Без нее никогда не суметь рассказать людям свои мечтания, свои переживания, увиденную красоту. Отточите технику, тогда и выдумку проявлять пожалуйте. А в выдумке, думается мне, никакая машина за человеком не угонится.

– Потому что машина – тоже выдумка человека.

– Хоть бы и так.

При первом знакомстве Чистяков испытал Врубеля рисунком, отложив до поры живопись. Со временем профессор, однако, признал выдающиеся способности студента в работе акварелью. Однажды Чистяков поделился с учеником одной из своих находок.

– Грани, Миша. Многие и многие грани составляют поверхность любого предмета, любого явления, что ни есть перед глазами. Даже мелкие, даже незримые, казалось бы, они все равно остаются гранями.

– Стало быть, любое явление – суть кристалл?

– Именно так, Миша. Кристалл или же совокупность кристаллов, порой весьма и весьма причудливая. Сумеешь разглядеть – уловишь такое, что ни один фотограф не запечатлеет. Сумеешь изобразить – считай, дело в шляпе.

* * *

До конца жизни Врубель ценил знания, полученные в студии профессора Чистякова. Молодой художник неустанно работал, оттачивая технику, искал и находил грани там, где их, казалось бы, нет и быть не может. Помимо учебы в Академии, Врубель занимался живописью в компании своих товарищей – Серова и Дервиза, посещал «акварельные утра» в мастерской Ильи Репина.

Между тем учеба близилась к завершению, и Врубелю пора было написать выдающуюся работу, чтобы заявить о себе. В том, что он способен на это и учеба не была напрасной, сомневаться не приходилось – композиция «Обручение Марии с Иосифом» удостоилась второй серебряной медали Академии художеств. Однако с созданием шедевра отчего-то не складывалось. Врубель принимался