была брошена в стазис. Она стояла неподвижно, как Статуя Свободы, только вместо факела свободы держала поднятую сковороду. Она была в том же состоянии, что и Роберт Джерико, который всё ещё застыл с пистолетом в гараже дома в Корона-дель-Мар. Когда её выпустят из этого заклятия, она не вспомнит ничего из случившегося — включая то, как опозорилась, — и это было единственное, что давало Бенни надежду на будущее человечества.

Отступив на шаг от великана и на шаг в сторону от Джилл, Хэнди сказал:

— Меня реально вынесло.

— Она просто в стазисе, — сказал Бенни. — Он вывел её из игры. Она дышит. С ней будет всё в порядке, когда Спайк её отпустит.

— Она всё равно останется коварной сучкой, — сказала Харпер, — но ей ничего не сделали. Ты можешь доверять Спайку. Я доверяю, а я неплохо разбираюсь в людях.

Страх отмотал психику риэлтора на тридцать пять лет назад — в те времена, когда он был подростком-громметом, юным сёрфером, у которого ещё не хватало волос, чтобы лезть на самые большие волны.

— Только не делай из меня эскимо, чувак.

Спайк подошёл к выведенной из игры женщине, вынул сковороду из её руки и обратился к Хэнди:

— Назови животное.

— Что?

— Назови животное, любое. Животное, которое тебе нравится.

Хэнди выглядел так, будто его попросили назвать часть тела, без которой он согласен обойтись.

— Не делай мне больно.

— Расслабься, бро. Просто назови животное.

— Белка, — сказал Хэнди. — Мне нравятся белки.

Большие руки крэггла были поразительно ловкими, двигались слишком быстро, чтобы Бенни успевал следить за всеми тонкостями его искусства. Он щипал, закладывал складки, загибал металл, складывал — с минуту, — и сковорода при этом издавала поток мучительных звуков. Когда он закончил, она превратилась в произведение металлического оригами.

— Белка, — сказал он, и это действительно оказался очаровательный чугунный грызун, хотя хвост у него получился не слишком убедительно пушистым.

— Дружеский дар от меня тебе, мистер Дюрок.

Он поставил своё творение на остров рядом с серебряным ведёрком со льдом, в котором остывало шампанское.

Хэнди смотрел на неё — безмолвный, дрожащий.

— Нам нужно всего несколько минут твоего драгоценного времени, — пророкотал Спайк. — Несколько ответов. Дай нам немного сотрудничества, будь паинькой — и мы уйдём, оставив тебя танцевать всю ночь напролёт.

То, как Спайк складывает сковороду, напоминает Бенни о Менгисту Гидаде

Девятнадцать часов спустя после того, как они выбрались на крышу лаборатории миссис Бэйнберри-Смит, мальчики собрались в комнате общежития Юргена и Бенни, при том приглушённом свете лампы, который им нравился. Они пили кока-колу, сдобренную аспирином, хотя и не до конца верили слуху — который остальные мальчишки Академии Брайарбуш считали догмой, не терпящей сомнений, — будто эта смесь даёт алкогольный эффект.

Формально они встретились в этот час общения перед отбоем, чтобы сыграть в разновидность пинокля без партнёра, но никто так и не достал нужные карты. Почти час они обмякали в креслах и обсуждали темы, малоинтересные по сравнению с тем, что было у них на уме и к чему они не хотели подступаться. Версия: школьный диетолог по указанию директора, доктора Лайонела Бэйнберри-Смита, ежедневно подмешивает в еду для учеников селитру или какое-то другое вещество, чтобы подавлять либидо. Хотя среди учащихся это убеждение было широко распространено, последствия некоторых особенно событийных снов, казалось, его опровергали — как и популярность полуэротических журнальчиков для мальчиков, которые один из рабочих по благоустройству, Вигор Мэтр, покупал во время вылазок в цивилизацию и перепродавал ученикам по цене в шесть раз выше указанной на обложке. С другой стороны, учитывая доказанную двуличность администрации академии, ни Юрген, ни Менгисту, ни Бенни не могли отбросить мысль, что накопительный эффект брайарбушской еды в подростковом возрасте обернётся к выпускному дню вечной импотенцией. Лучшее, что они могли сделать, чтобы справиться с этим страхом, — открыть ещё одну колу, бросить в неё ещё одну таблетку аспирина и надеяться на опьянение. Версия: директор и мастера Дома Фелтхаммер и Дома Кентвисл тайно являются (а) сатанистами, (б) инопланетянами, (в) потомками Гитлера, (г) разумными грибами. Единогласный вывод: без всяких сомнений, они — сатанисты-разумные грибы, поклоняющиеся Гитлеру, но при этом недостаточно разумные, чтобы быть инопланетянами, способными изобрести сверхсветовые межзвёздные перелёты.

Пока шли эти разговоры, Менгисту был занят однодолларовыми купюрами: он складывал их в миниатюрные оригами-чудеса. Этому искусству его научил отец, Соломон, который теперь снабжал его тремястами хрустящими купюрами каждый месяц. Соломон требовал, чтобы сын делал такие вещи и дарил их товарищам-ученикам, учителям и сотрудникам академии как выражение благодарности или дружбы. Соломон говорил, что такая внимательность расположит к Менгисту преподавателей, которые со временем смогут помочь ему поступить в один из самых престижных университетов, а ещё поможет завести друзей среди других мальчиков, которые однажды станут почётной элитой, управляющей миром. Хотя Менгисту каким-то образом собирался избежать университета и стать шеф-поваром, хотя считал остальных здешних мальчишек — за исключением Юргена Спира и теперь Бенни — самовлюблёнными болванами, которые обрушат цивилизацию себе на головы, он делал то, что велел отец, потому что был послушным сыном. Он мастерил оригами ещё и потому, что подозревал: Соломон требует этого и по другой причине — чтобы заполнить часть свободного времени, в которое Менгисту иначе мог бы соблазниться жизнью такого сексуального экстаза, что родители лишились бы внуков. И вот Менгисту создавал из долларовых купюр птиц, кроликов, бабочек, лодки, сверчков, кур, слонов, обезьян, розы, звёзды и даже оригами-изображение популярной русской закуски, которую называют zakuska. Академия Брайарбуш стала бы хранилищем крупнейшей в мире коллекции оригами, если бы ученики не сговаривались расправлять творения Менгисту и использовать купюры, исчерченные сгибами, чтобы покупать у Вигора Мэтра непристойные журналы.

Во время всех этих разговоров о селитре и разумных грибах, под аккомпанемент глотков заряженной кока-колы, Юрген время от времени вставал с кресла, подходил к окну и отодвигал штору. Он разглядывал футбольное поле и лес за ним, пока с западного неба стекал дневной свет, но Бенни и Менгисту знали: Юрген высматривает как раз то, о чём никто из них не мог заставить себя заговорить.

Наконец Менгисту отбросил недоделанного дикого кабана и сказал:

— Прескотт Гэлсбери. Чудовище, в которое он превратился. Что нам делать с Гэлсбери?

— Это затруднение, — сказал Юрген, отворачиваясь от окна.

— Это хуже, чем затруднение, — заявил Менгисту. — Это дилемма, где для