— он вспыхнул. Вы войдёте в ужасе за Тави — и он сожрёт всё.

Рейнар смотрел на меня так, будто каждое слово давалось ему болью.

— А вы не боитесь?

Я едва не рассмеялась.

— Боюсь так, что сейчас упаду. Но у меня другое пламя.

— Очаг?

— Дом.

Он понял.

Не сразу. Но понял.

Магия очага не тушит пожар, как вода. Она напоминает огню, зачем тот был создан. Греть. Кормить. Светить. Быть рядом с жизнью, а не против неё.

Если огонь ещё мог вспомнить.

Я сняла его плащ и сунула Сивке.

— Держи.

— Миледи, нет…

— Держи, я сказала.

Потом вытащила из кармана мешочек обычной соли, который всё ещё носила после кладовых. Мешочек был маленький, почти смешной против целого коридора зелёного огня.

Но иногда дом начинает слушать с мелочей.

— Марта! — крикнула я.

Она появилась так быстро, будто всё время была рядом. В руках вместо тесака теперь держала большой деревянный ящик.

— Соль, песок, мокрые одеяла. И не вздумайте геройствовать без еды после этого, миледи.

— Потом ругайтесь.

— Потом долго буду.

Рейнар схватил меня за плечо.

— Я иду за вами.

— Нет. Вы идёте после меня. До двери. Если огонь кинется на меня, вы не бросаетесь сразу, а ждёте, пока я скажу.

— Вы в своём уме?

— Не уверена. Но это уже не первый раз, когда отсутствие ума помогает нам продвинуться.

Орин тихо сказал:

— Рейнар, она права.

Рейнар метнул в него такой взгляд, что капитан наверняка пожалел о честности.

Но не отступил.

— Если ты войдёшь первым, пламя взорвётся. Ты сам видишь.

Рейнар закрыл глаза.

На одно мгновение.

Когда открыл, в них был дракон.

— Один шаг впереди меня, Лиара. Не больше.

— Один.

Я повернулась к огню.

Колени дрожали. Ладони вспотели. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. И всё-таки я пошла.

Первый шаг.

Пламя заметило меня.

Оно поднялось тонкими зелёными языками вдоль стены, зашипело, потянулось к подолу платья. Жар был странный: не обжигал кожу сразу, а будто вытягивал из неё силы. Я почувствовала усталость, тяжёлую, мгновенную. Захотелось сесть прямо на пол и закрыть глаза.

— Нет, — сказала я.

Пламя шевельнулось.

— Не тебе.

Я рассыпала щепотку соли перед собой. Соль заискрилась, но не почернела. Хорошо. Огонь отступил на ладонь.

За моей спиной Рейнар шёл тихо.

Слишком тихо для человека. Слишком тяжело для тени.

Я чувствовала его присутствие каждой клеткой. Он сдерживал себя. Это было почти физически больно — как стоять рядом с запертой грозой.

— Тави! — позвала я.

Ответа не было.

Только где-то впереди глухо стукнуло.

Раз.

Другой.

— Он жив, — сказал Рейнар.

Голос у него был низкий, сорванный.

— Да.

Я не знала. Но сказала так, будто знала. Потому что иногда надежда — это тоже инструмент. Грубый, неудобный, зато под рукой.

Огонь на полу образовал тонкую сетку. Изумрудные линии переплетались, закрывая проход к старой игровой. Дверь в конце коридора была почти целой, но порог горел ярче всего. На нём виднелась рассыпанная изумрудная соль.

Ловушка.

Кто-то провёл контур так, чтобы пламя держало комнату закрытой.

И чтобы Рейнар не мог войти без взрыва.

— Сволочь, — прошептала я.

— Кто бы это ни сделал, — сказал Рейнар, — он знал, как работает моя кровь.

— И как работает ваш страх.

Он ничего не ответил.

Я подошла ближе к двери.

Пламя поднялось стеной.

Зелёный свет ударил в глаза, и передо мной вдруг вспыхнула картинка: маленький Тави сидит на полу в тёмной комнате, прижимая к груди лошадку. Дым ползёт по потолку. Он стучит каблуком в дверь, потому что кричать не может. Или не умеет. Или слишком долго боялся собственного голоса.

Я пошатнулась.

Рейнар подхватил меня за талию.

— Лиара!

— Не держите, — выдохнула я. — Оно показывает.

— Что?

— Он у двери. Сидит на полу. Дым сверху.

Рейнар бросился бы вперёд, но я вцепилась в его руку.

— Нет! Вы обещали.

Он замер.

Мышцы под моей ладонью дрожали.

— Что делать? — спросил он.

Вот так просто.

Без приказа.

Без гордости.

“Что делать?”

Я посмотрела на зелёный контур у порога.

Изумрудная соль была мёртвой и живой одновременно. Её использовали для защиты, но здесь ею заперли. Как ножом можно резать хлеб, а можно горло.

— Мне нужен хлеб.

Марта за спиной не стала спрашивать. Через несколько секунд в мои руки вложили ломоть. Тёплый. Откуда она его взяла посреди пожара, лучше было не думать. Марта, как и Грейнхольм, имела свои тайные ходы.

Я разломила хлеб на крошки.

— Очаг помнит хлеб, — прошептала я. — Дом помнит руки. Пламя помнит тепло.

— Лиара, быстрее, — сказал Орин.

Где-то внутри комнаты снова стукнуло.

Слабее.

Я опустилась на колени перед зелёной линией соли. Жар лизнул лицо, глаза заслезились. Рейнар выругался и встал надо мной, заслоняя от части пламени своим телом, но не касаясь контура.

— Не кормись страхом, — сказала я огню.

Голос дрожал.

Пусть.

— Слышишь? Не кормись. Ты не для этого. Ты очаг. Ты свет. Ты тепло в детской комнате. Ты свеча на пироге. Ты печь, у которой ребёнок сушит мокрые рукавицы. Ты не клетка.

Пламя шипело.

Я положила первую крошку на соль.

Она вспыхнула золотом.

Совсем маленьким.

Но зелёный огонь отпрянул.

Рейнар резко вдохнул.

Я положила вторую.

Третью.

Пальцы начали болеть. Кожа на ладонях покрылась зелёными тонкими линиями. Где-то далеко, может быть в кухне, может быть в самом сердце замка, отозвался очаг.

Я услышала не звук.

Песню.

Старую, простую, почти забытую.

Её пела мне бабушка, когда я была маленькой и боялась грозы. Потом я пела её Селии во время приступов. Потом — себе, когда в доме Ортенов заканчивались деньги, свечи и терпение.

Я запела.

Тихо сначала.

Голос срывался от дыма.

— Спи, огонёк, под золой золотой…

Не жги, не гонись за бедой ледяной…

Марта за спиной охнула.

Сивка всхлипнула.

Я пела дальше, потому что если остановлюсь, то пойму, что стою на коленях перед проклятым огнём и пытаюсь уговорить его детской колыбельной.

— Грей руки малые, грей хлеб ржаной…

Дом сторожи, не бери нас с собой…

Пламя дрогнуло.

Зелёный цвет не исчез, но внутри него начали проступать золотые прожилки. Тонкие, слабые.