думать об этом. Не потому, что доверяет полностью. Потому что ещё одно предательство за ночь может оказаться слишком большим даже для дракона.

— Он мог не знать о Тави, — сказала я. — Но доступ к соли…

— Был у него.

— И у вас.

Он посмотрел на меня.

— Вы подозреваете меня?

— Нет. Но если бы расследовала Марта, она сказала бы: “Под подозрением все, пока не испекут приличный пирог”.

— Марта мудра.

— И вооружена.

— Это важнее.

Впервые за весь вечер мы почти улыбнулись одновременно.

Почти.

Потом в конце коридора раздался шум.

Орин шёл к нам быстро. Лицо мрачное.

— Мы осмотрели игровую, — сказал он. — Нашли след.

— Какой? — спросил Рейнар.

— На стене.

Мы вернулись туда, хотя Марта, узнав об этом, едва не прокляла всех троих.

Детское крыло выглядело страшно.

Не разрушено полностью, но обуглено местами, как после болезни. У двери старой игровой валялись обломки рамы. Пол был засыпан песком, солью и чёрной золой. Воздух всё ещё пах зелёным дымом.

Внутри комнаты сгорели занавески, несколько игрушечных полок, ковёр у двери. На полу виднелось место, где сидел Тави: следы маленьких ладоней в саже, царапины от деревянной лошадки, тёмное пятно, где он кашлял в мокрую ткань, найденную, видимо, рядом с кувшином.

— Он умный, — тихо сказал Орин. — Намочил платок. Держался ниже дыма.

— Его учили, — ответил Рейнар глухо.

— Кто?

— Мой брат.

Тишина.

Я посмотрела на стену, к которой нас привёл Орин.

Сначала не поняла.

На обугленной каменной поверхности, там, где зелёное пламя лизнуло штукатурку, проступал силуэт.

Женщина.

В свадебном платье.

Не чёткий портрет. Не лицо. Только очертание: длинный подол, тонкая талия, поднятая рука, будто она закрывала собой ребёнка или указывала на дверь.

Силуэт был светлее чёрной стены.

И в районе груди слабо тлела изумрудная точка.

Рейнар стоял неподвижно.

Я подошла ближе.

— Это Элиана?

Он не ответил.

Орин сказал:

— Похоже на неё.

Я смотрела на поднятую руку силуэта.

Нет.

Не просто поднятую.

Указывающую.

Не на дверь, через которую мы вошли.

На старый детский шкаф в углу комнаты. Обугленный снаружи, но почти целый.

— Откройте шкаф, — сказала я.

Орин шагнул к нему, но Рейнар остановил.

— Я.

Он подошёл, взялся за ручки.

Дверцы открылись с протяжным скрипом.

Внутри лежали старые игрушки, несколько одеял, сломанный барабан, деревянный меч. И маленькая серебряная шкатулка.

Такая чистая, будто огонь её не коснулся.

Рейнар достал её.

На крышке был герб Сорелей.

Белый цветок и тонкий клинок.

Даррен.

Шкатулка была заперта, но замок оказался простым. Орин открыл его ножом.

Внутри лежал детский локон, перевязанный зелёной нитью.

И записка.

Почерк неровный, женский. Чернила местами расплылись, будто писали в спешке или слезах.

Рейнар взял записку.

Я видела, как его пальцы напряглись.

Он прочитал.

Лицо его изменилось так, что у меня похолодело всё внутри.

— Что там? — спросила я.

Он молчал.

Потом передал записку мне.

Всего одна строка.

“Если пламя снова придёт за мальчиком, ищите того, кто кормит его страхом.”

Ниже подпись.

Элиана.

Глава 11. Праздник первого хлеба

Записку Элианы читали трижды.

Сначала Рейнар.

Потом я.

Потом Орин, потому что у мужчин, которые привыкли носить меч, есть странная вера: если посмотреть на плохую новость суровым взглядом, она станет менее плохой.

Не стала.

“Если пламя снова придёт за мальчиком, ищите того, кто кормит его страхом.”

Почерк был неровный, местами почти сорванный. Но подпись внизу — чёткая. “Элиана.” Так подписываются не в письмах к мужу и не в записках для служанок. Так оставляют свидетельство, если не уверены, что доживут до утра.

Рейнар держал записку осторожно, будто она могла рассыпаться. Хотя рассыпался, кажется, он сам.

Я смотрела на его пальцы. На тонкие следы чешуи, ещё не ушедшие после огня. На обожжённый край рукава. На зелёную прожилку у запястья.

— Она знала, — сказал Орин.

Рейнар не поднял глаз.

— Да.

— О Тави?

— Да.

Односложные ответы. Каменные. За ними уже поднималось то, чего я боялась больше его ярости: холодное решение всё взять на себя. Запереть мальчика, выставить стражу, закрыть оранжерею, выгнать меня из расследования, сжать дом в кулаке и ждать, когда враг сам придёт на клык.

Я знала таких мужчин.

Они называли это защитой.

Женщины потом называли это клеткой.

— Рейнар, — сказала я.

Он не услышал. Или сделал вид.

— Орин, удвоить стражу у детского крыла. Проверить все защитные склады. Изумрудную соль пересчитать лично. Кайра держать под наблюдением. Даррена не выпускать за пределы гостевого этажа.

— А если спросит причину?

— Пусть спросит.

— Рейнар.

Он наконец посмотрел на меня.

— Что?

— Не делайте из Тави пленника.

Лицо сразу закрылось.

— Его едва не убили.

— Именно поэтому ему нельзя проснуться в доме, где все снова говорят шёпотом и ходят вокруг него как вокруг хрустального кубка.

— Он ребёнок.

— Он ребёнок, который сам намочил ткань, лёг ниже дыма и дождался помощи. Не превращайте его смелость в болезнь.

Орин у шкафа тихо кашлянул. Не от дыма. Скорее чтобы предупредить меня: осторожнее.

Поздно.

Я и так знала, что иду по тонкому льду. Просто в Грейнхольме под этим льдом слишком часто прятали живых людей.

Рейнар шагнул ко мне.

— Если бы вы не погасили контур, я бы потерял его.

— Если бы вы вошли первым, потеряли бы больше.

— Поэтому я должен слушать ваши советы?

— Нет. Поэтому вы должны помнить, что страх уже пытались использовать против вас. Не кормите его сами.

Его глаза вспыхнули.

На миг мне показалось — сейчас сорвётся.

Но он только сжал записку, спохватился и сразу разжал пальцы, чтобы не помять бумагу.

— Вы говорите так, будто всё просто.

— Нет. Я говорю так, потому что всё сложно, а простые ошибки сейчас опаснее любых проклятий.

Орин отвернулся. Кажется, улыбнулся.

Рейнар заметил, конечно.

— Капитан?

— Я молчу.

— Ваше молчание сегодня особенно громкое.

— Это от уважения, милорд.

— К кому?

Орин посмотрел на меня.

— К здравому смыслу, который почему-то пришёл в замок в свадебном платье и с ожогом на руке.

Я фыркнула раньше, чем успела сохранить достоинство.

Рейнар бросил на нас обоих взгляд, но гнев в нём уже потускнел. Осталась усталость. Тяжёлая, почти физическая.

— Что вы