Если равновесие держится на детском страхе и закрытых дверях, пусть падает.

Рейнар шагнул ближе.

Не чтобы остановить меня.

Чтобы встать рядом.

Даррен заметил.

Конечно заметил.

В этот момент двери кухни распахнулись.

Марта вышла первой.

За ней Бран и Пинна несли большую деревянную доску. На ней лежал хлеб.

Первый хлеб.

Большой круглый каравай с золотой коркой, чуть припудренной мукой. По краю — надрезы в форме листьев. В центре — маленький знак очага: круг и пламя. От него шёл такой запах, что зал перестал дышать.

Тёплый хлеб.

Живой хлеб.

Хлеб, который поднялся в доме, где два года поднимались только страх и дым.

Марта поставила доску в центр стола.

— Ну? — сказала она, глядя на меня. — Чего встали? Режьте.

— Я?

— А кто? Даррен Сорель, что ли?

Даррен чуть приподнял бровь.

Я подошла к столу.

Сердце колотилось так, будто я не каравай собиралась резать, а заключать новый брак. Возможно, так оно и было. Только не с мужчиной.

С домом.

Рейнар вдруг протянул мне нож.

Не обычный кухонный.

Старый хозяйский нож для хлеба. Тёмная рукоять, потемневшее серебро, изумрудный лист у основания лезвия. Я уже видела такой на портрете леди Майры в галерее.

— Откуда…

— Из родовой кладовой, — сказал Рейнар. — Им режут первый хлеб хозяйки Грейнхольма.

В зале стало тихо.

Я смотрела на нож в его руке.

Потом на него.

— Рейнар.

— Возьмите.

— Вы понимаете, что делаете?

— Да.

Но в его глазах была не уверенность.

Выбор.

А это важнее.

Я взяла нож.

Серебро не почернело.

Наоборот, изумрудный лист у основания лезвия тихо вспыхнул.

По залу прошёл шёпот.

Горошина на балке пискнул:

— Хлебу можно.

Марта вытерла глаза краем фартука и тут же сделала вид, что это мука.

Я разрезала каравай.

Корка хрустнула. Пар поднялся мягким облаком. Внутри хлеб был ровный, светлый, пористый, тёплый. Не идеальный для столичного пекаря, наверное. Но для Грейнхольма — невозможный.

Первый кусок я положила на маленькое блюдце у очага.

— Дому, — сказала я.

Пламя вспыхнуло золотом.

Второй кусок протянула Тави.

— Тем, кто возвращается.

Мальчик взял хлеб обеими руками. Откусил. Зажмурился.

— Вкусно, — сказал он.

Кто-то всхлипнул.

Третий кусок я подала Марте.

— Тем, кто кормит.

— Ох, не начинайте, — буркнула она, но хлеб взяла.

Четвёртый — Асмере.

— Тем, кто помнит.

Старуха коснулась моей руки.

— Не всё помнить надо вслух, девочка. Но сегодня можно.

Пятый я отдала Рейнару.

Не знала, что сказать.

Он тоже не знал.

Мы стояли друг напротив друга, и вдруг весь зал, все свечи, все взгляды ушли куда-то далеко. Остались его рука, моя рука и кусок хлеба между нами.

— Тем, кто остаётся, — сказала я наконец.

Он взял хлеб.

Пальцы коснулись моих.

Тепло прошло по коже так резко, что я чуть не отдёрнула руку.

Рейнар тоже почувствовал. Я увидела по глазам.

Потом он поднял хлеб и откусил.

И только после этого зал зашумел.

Люди начали есть. Сначала осторожно, потом смелее. Кто-то смеялся. Кто-то плакал, не скрываясь. Марта ругалась, что все стоят столбом вместо того, чтобы брать масло. Орин спорил с конюхом о том, кто достоин большего куска пирога. Сивка носилась с кувшином морса, красная и счастливая. Пинна пыталась угостить Горошину, а тот требовал “кусок без чужих пальцев”.

Даррен ел мало.

Я видела.

Он взял кусок хлеба, но почти не тронул. Сидел рядом с Кайром, которого всё-таки привели под надзором, и говорил с ним тихо. Кайр отвечал ещё тише. Разглядеть выражение его лица было трудно, но плечи у управляющего были напряжены.

— Вы видите? — спросил Рейнар рядом.

Я не повернулась.

— Даррена и Кайра? Да.

— Что думаете?

— Что один умеет давить, а другой давно привык прогибаться.

— Кайр не слабый.

— Слабость тут ни при чём. Иногда человек держится прямо, пока не поймёт, что на его спине уже сидят.

Рейнар молчал.

Потом сказал:

— Вы слишком часто видите людей точно.

— Это не талант. Это привычка тех, кого редко слушали. Приходится смотреть.

Он взглянул на меня.

— Я слушаю.

Слова были тихие.

И слишком важные для шумного зала.

Я не успела ответить.

Потому что Тави позвал:

— Лиа!

Он сидел у огня, держа хлеб в одной руке и лошадку в другой.

— Иди.

Я подошла.

— Что такое?

— Лошадке тоже?

— Хлеб?

Он кивнул.

— Она была в огне.

— Значит, заслужила.

Я отломила маленькую крошку и положила перед деревянной мордой. Тави смотрел серьёзно. Рейнар — тоже. Потом мальчик вдруг протянул лошадку дяде.

— Починишь?

Рейнар замер.

— Я?

— Ты раньше… делал.

Он сказал это медленно, с паузами, но каждое слово было живым.

Рейнар взял игрушку.

Так осторожно, будто Тави протянул ему не дерево, а собственное сердце.

— Починю.

Тави кивнул.

— С Лиа.

Вот тут Рейнар посмотрел на меня.

Я почему-то почувствовала, как щеки теплеют.

— С Лиа, — согласился он.

Ночь становилась мягче.

Праздник первого хлеба действительно что-то изменил. Не всё. Конечно, нет. Даррен всё ещё сидел за столом. Кайр всё ещё прятал глаза. Арен Витт всё ещё был жив где-то за пределами правды. В доме оставались запертые двери, сгоревшие письма, призраки и тот, кто кормил пламя страхом.

Но люди в зале смеялись.

И это было не мелочью.

В Грейнхольме смех звучал как вызов.

Ближе к концу вечера Марта принесла к столу маленькие пирожки с брусникой. Те самые, что остались от начинки. Я уже почти не могла есть, но один взяла. Слишком хорошо пах.

— Осторожно, горячие, — сказала Сивка, ставя рядом кружку травяного чая.

— Спасибо.

— Это с чабрецом, как вы любите.

Я удивлённо подняла глаза.

— Откуда ты знаешь?

Сивка смутилась.

— Милорд сказал.

Я медленно повернулась.

Рейнар стоял у окна, разговаривая с Орином. Или делая вид. Потому что, когда я посмотрела, он сразу отвёл взгляд.

Ну конечно.

Приказывать он умел.

Помнить чай — тоже.

Сложный мужчина.

Я взяла кружку.

Запах был правильный: чабрец, мёд, чуть-чуть сушёного яблока. Не мята. Мяту я не любила, потому что от неё у меня болела голова.

Рейнар запомнил.

Не знаю, когда я сказала. Может, за завтраком. Может, Сивке. Может, Марте. Но он узнал.

И почему-то это оказалось опаснее поцелуя.

Я сделала глоток.

Чай был тёплым.

Хорошим.

Потом на