Соглашаюсь.

Андрей диктует номер. Я записываю его в блокноте телефона, чтобы после сохранить в контактах. Обещаю не злоупотреблять. И не звонить среди ночи с разговорами о смысле жизни.

Хотя до этой минуты я только так и делала

— А вот это зря. Среди ночи как раз самые честные разговоры и рождаются. — он делает паузу. — Звоните, когда почувствуете необходимость.

Ловлю себя на мысли, что уже который раз после разговоров с Андреем буря в душе стихает, а хаос мыслей выстраивается в стройный ряд простых шагов.

— Договорились, Андрей. — выдыхаю, прикрыв глаза. — Спасибо вам и доброй ночи.

Всё становится проще, объяснимее.

— Добрых снов, Вера.

Сохраняю в контактах его номер, назвав просто «Андрей» без уточнений и отсылок к службе доверия.

И наконец засыпаю.

Глава 27

— Проходите, Олег Анатольевич, — отступаю, пропуская в дом Зайцева.

Он улыбается, проходит, обнимает меня по-отечески.

— Как ты, Верочка?

— Всё хорошо, — признаюсь честно. Удивительно, но я действительно так считаю.

Он щурится недоверчиво пару секунд, а потом качает головой, поджав губы в улыбке.

Мы проходим на кухню. Запускаю кофеварку.

Мы не виделись с Карелии. Созванивались, поздравляли друг друга с праздниками, вели короткие непринужденные разговоры. О том, как он ведет моё дело, я не спрашивала — знаю, он все сделает, как надо.

— Чем занималась эти недели? — Зайцев садится на стул напротив окна и откидывается на спинку.

— О, моя жизнь теперь очень насыщенная, Олег Анатольевич, — ставлю на стол вазу с выпечкой.

Возвращаюсь к холодильнику за другой вазой — с фруктами, которую подготовила еще утром и убрала, чтобы не обветрились.

— Рад слышать. Поделишься?

Опуская детали, сообщаю ему о решении заняться делами фонда, вернуться в благотворительность. Рассказываю о семье Алёнки.

— Я взяла у Севастьянова контакты её отца. Его зовут Владимир. Собираюсь предложить ему помощь с ремонтом их дома. Возможно, помочь и с трудоустройством, чтобы он мог забрать малышку из приюта.

Зайцев пьет кофе, слушает, кивает, соглашается.

— Добрая ты душа, Верочка. Слишком доверчивая.

Пожимаю плечами — возможно.

— Понимаете, ведь деньги сами по себе ничего не стоят, если не работают во благо. Год за годом на моих счетах увеличиваются нули. Но они не приносят счастья. Так и остаются нулями. Если у меня есть возможность помочь хотя бы одному ребенку избежать приюта, я это сделаю, не задумываясь.

Он смотрит добродушно. Улыбается тепло.

— Ты очень похожа на Колю, знаешь? Он такой же был. Уверен, он бы очень тобой гордился сейчас.

— Было бы за что гордиться, — отмахиваюсь. Встаю, подхожу к окну. — Вы видели новости в интернете?

— Видел. За этим и пришел, дочка. Я уже дал команду убрать всю эту грязь и любое возможное упоминание о тебе в подобном ключе. И заодно пришел сообщить, что Волошина преспокойно передала нам твою медкарту.

От звука её фамилии внутри всё сворачивается в клубок.

— И что там? — оборачиваюсь.

— Как я и ожидал, Верочка. Вначале — первые несколько месяцев еще ничего, похоже на правду — тревожность, подавленность, бессонница, но где-то с марта-апреля риторика меняется. А после второго приступа Марии Степановны — с июля примерно — и того хуже. ТРД, суицидальные настроения...

— Боже, — выдыхаю ошарашено.

— И все назначения обоснованы с учетом описанного состояния. И тем не менее, все дозировки, указанные в карте, терапевтические, понимаешь?

— Боже мой. — хватаюсь за край стола, чтобы найти хоть какую-то опору. — Значит, мы не можем ничего доказать? Она меня травила, и это сойдет ей с рук? А как же анализы? И все они подтверждают наличие в крови больших доз...

— Она может сказать, что ты самовольно увеличивала дозы препаратов.

— Но это неправда.

— Это знаем я и ты. А суду нужны железные факты. Тут наше слово против её.

— Олег Анатольевич, как же так?! — восклицаю в сердцах.

— Спокойно, дочка. Попытайся вспомнить, вдруг есть что-то, что может нам помочь? Что угодно, Верочка. Пройдись по вашей переписке, если ты её не удалила, конечно.

— Не удалила. — хватаю с подоконника телефон и открываю чат с Волошиной.

Всё во мне противится тому, чтобы снова погружаться в воспоминания, но я, стиснув зубы, медленно листаю в обратном направлении ленту с сообщениями.

— Вот и молодец. Анализы из больницы были сделаны на пике действия этих препаратов. Если нам удастся подкрепить свои слова фактами, любой судмедэксперт в свою очередь подтвердит, что в тот момент ты была бы не в состоянии адекватно оценивать риски увеличения дозировок и слепо следовала указаниям своего психотерапевта. Твое доверие к ней было безграничным. Она этим воспользовалась. Это и есть злоупотребление положением. Умышленное причинение вреда здоровью.

Умышленное...

Он говорит, говорит, а у меня перед глазами расплывается довольное лицо Виолетты. Тошнит.

— Не понимаю, — качаю головой, переведя взгляд с экрана на Зайцева. — Не доходит до меня, почему? Ради чего она это всё делала, Олег Анатольевич?

— А это уже не мы должны выяснять, а следователи. Может, захотела заполучить знаменитого мужчину в мужья, может, деньги привлекли...

— Не хочу думать, что Дима об этом знал, — озвучиваю свои опасения. — Он же не мог? Хотя, я до недавнего времени была уверена, что изменить мне он тоже не мог. Неужели, он тоже из-за денег?..

— Пф, исключено, — фыркает Зайцев как-то слишком уверенно.

— Почему?

— Дима знает, что не имеет никаких прав на твои деньги, Верочка.

— На наследство — да. Я знаю это. Но ведь всё, что заработано с тех пор — считается совместно нажитым. Уверена, он обязательно об этом скажет во время развода.

— Не скажет, дочка. Еще раз повторяю, Дима не питает и никогда не питал никаких иллюзий относительно твоих, я подчеркиваю — твоих! — денег. Я об этом давно позаботился. Ты не подумай ничего плохого, Верочка. Я видел, как ты смотришь на него. И он тоже смотрел на тебя так, что я почти поверил. Почти. Но долг велел мне подстраховаться.

— Господи, о чем вы, Олег Анатольевич?

— О брачном договоре.

— Нет у нас с ним брачного договора. — ухмыляюсь. — Мы ничего не подписывали.

— Он подписывал — этого достаточно.

— То есть? Как?

— В моем кабинете. В присутствии двух свидетелей. И без всякого давления с моей стороны, уверяю тебя. — Зайцев отпивает глоток кофе. Щурится, тяжело вздыхает, будто переносится в прошлое. — Я должен был убедиться, дочка, что он любит тебя. Я должен был защитить тебя. И я это сделал. Прости, если считаешь, что я был не прав. Вера, девочка моя. Но ты и меня пойми. Твой прадед Василий был очень умным человеком. Буржуй,