Но её глаза смотрят на меня с таким неподдельным восторгом — как только ребенок может смотреть на свою «фею-крестную», что я загоняю сомнения глубоко внутрь и говорю:

— Так чего же мы ждём? Поехали!

Дом — такой тихий и пустой в последние недели, — оживает от топота её ног.

Её кукла сидит на диване и терпеливо ждет, пока Алёнка обходит гостиную с круглыми от восхищения глазами.

— Класота какая! — вдыхает, кончиками пальцев касаясь игрушек на ёлке, которую я пока еще не разобрала. А потом поворачивается ко мне и смотрит как-то пасмурно: — А моя ёлка вчела сголела, знаес? Я думаю, сто мама тозе сголела. Только папа остался.

Застываю в ужасе, когда она пожимает плечами и опускается на пол, разглядывая теперь те игрушки, которые висят на самых нижних ветках.

— Папа лаботает много, стобы заблать меня облатно домой. А пока я зыву с длугими детками.

Она выдает эти факты один за другим, без эмоций, просто констатирует страшную реальность, не до конца осознавая весь кошмар, который за ними скрыт. В груди начинает болезненно ныть. Мне внезапно остро хочется обнять её, прижать к себе и стереть из её памяти всё, что она мне только что сообщила.

Я подхожу к ней, тоже опускаюсь на пол и, ласково потянув к себе, заключаю малышку в свои объятья. Она несколько секунд сидит напряженно, а потом будто растекается в моих руках, сплетает ручки вокруг моей талии и льнёт ко мне с такой нежностью и тоской, как прильнула бы к родной матери.

— Милая, — глажу её по золотым волосам, — Алёнушка.

Она ничего не отвечает, только крепче цепляется за мой свитер. Сидим с ней вот так минут десять, пока я не понимаю, что она уснула. Ну, конечно, Господи. Ей же всего четыре. Она наверняка еще спит днём, а я её по магазинам мотала.

Аккуратно подхватив ребенка, укладываю её на диван, чтобы не разбудить ненароком, если начну подниматься с ней на руках по лестнице. Накрываю красным пледом с узором из белых снежинок.

Сама тоже сажусь под её ногами, и пишу Севастьянову, что девочка у меня дома, что она уснула. Что я покормлю её ужином и привезу сама обратно чуть позже. Дождавшись короткого «хорошо», набираюсь решимости и прошу его рассказать мне об Алёнке всё, что им известно.

«Зайдите потом ко мне, как ребенка привезете — поговорим!» — отвечает он. На этом наш диалог заканчивается.

Смотрю на девочку, думаю о ней. И забываю о своей собственной боли. О времени тоже забываю. И тоже, кажется, засыпаю. Спокойно, без снов.

И просыпаюсь резко от голоса, который я совершенно точно не хотела больше слышать в своем доме.

— Вера, что это такое?

Дима стоит прямо передо мной и смотрит с такой смесью шока и возмущения, что мне становится неуютно от этого беспардонного взгляда.

— Кто эта девочка?

— Я же говорила, пап, она свихнулась. — раздается у меня над головой. — Меня выгнала и уже замену нашла.

Оборачиваюсь — за диваном, подперев руки в бока, качает головой моя дочь.

— Ты мне скажешь, что происходит, Вера?

Это похоже на какой-то страшный сон. Не такой, где на тебя нападают вымышленные монстры и чудовища, а гораздо, гораздо страшнее.

Потому что в первом случае можно проснуться — и сон развеется. А во втором, который выпал мне — всё наоборот. И монстры никуда не денутся — они реальны. Из плоти и крови — моей плоти и крови...

Вот такая жестокая ирония судьбы.

— Тише, ребенка разбудите, — произношу сонным голосом, хотя мозг, благодаря постепенному детоксу, прописанному Власовым, моментально включился и готов к очередному раунду квеста, в который превратились мои дни.

Встаю с дивана, сразу иду на кухню. Дима и Света, недовольно пробубнив что-то нечленораздельное, плетутся за мной.

— Чем обязана? — обращаюсь к Диме.

— Ты выгнала ребенка из дома? Вера, ты что, правда ума лишилась?

Ничего не отвечаю на это — просто перевожу взгляд на дочь, вопросительно выгнув бровь.

— А разве нет? — довольно поджимает губы та. — Разве не так трактуется «позволю жить в моём доме»?

— Ты не можешь выгнать Свету, Вера. Как минимум, она тут прописана.

— Допустим, это легко исправимо, — говорю без тени эмоций на лице.

— Мама!

— Вера! — Выкрикивают одновременно мои некогда самые дорогие люди.

— Вера, послушай, ты не в себе.

Не отвечаю. Мне стоит больших усилий не вываливать на них правду о том, по чьей вине я была как раз не в себе все эти месяцы. Зайцев доходчиво объяснил, что сначала нужно собрать доказательства, чем мы с ним планомерно и занимаемся. Я сдаю анализы, прохожу экспертизы, подтверждающие мою адекватность и дееспособность, по схеме Власова очищаюсь от яда, которым меня травила Виолетта.

И изо всех сил стараюсь верить, что сам Дима не знает о том, что делала со мной его любовница. Хочу оставить в своих воспоминаниях о нём хоть немного светлого. Пусть, он будет предателем, изменником, но не преступником. Дима, которого я знала долгих тридцать лет, не может быть таким.

Поэтому молчу, глотая боль от осознания — меня методично стирали из их жизней, а они даже не поняли этого. Просто приняли, смирились...

Оправдываться или тем более доказывать свою адекватность перед ним я точно не собираюсь. Дима пытается сказать что-то еще, но тут из гостиной раздается тихое, испуганное мяуканье. Оставив мужа и дочь в недоумении, иду обратно — Алёна проснулась, сидит, вжимаясь в спинку дивана, и тихо плачет.

— Алёнушка, — ускорив шаг, подлетаю к ней, беру на колени и начинаю баюкать. — Милая, почему ты плачешь?

Дима и Света снова следуют за мной.

— Мне стало стласно, Вела.

— Не бойся, я рядом, — качаю её на коленях, ладонями чувствуя, как быстро стучит её сердечко.

— Лучше бы ты так обо мне волновалась, чем непонятно о ком!

— Света, — осаждает её Дима. — Не при девочке.

— Пап, и ты туда же? Над нашей семьей весь интернет уже смеется, а ты её защищаешь?

Реплика царапает.

Алёна утыкается лицом в моё плечо и смотрит на них одним глазом.

— О чем ты? Почему смеется? — уточняю.

— А, ну да. Я же забыла, что ты у нас не любишь сплетни читать. Из-за тебя, мамочка. — разводит руками, искривив рот в усмешке. — Сумасшедшая жена известного телеведущего.

— Не говоли так с ней! Она холосая! — выкрикивает Алёна.

— А ты молчи! — осаждает малышку Света.

— Света! — уже громче говорит Дима. — Не забывай, что ты с матерью