потомок купцов 1-й гильдии. Пока многие медлили в ожидании краха большевиков, он успел вывезти большую часть имущества семьи и сам эмигрировать за границу до Октября. Обосновался там, приобрел земли, женился на твоей прабабке Марии... Но ты же знаешь, он всю свою жизнь мечтал вернуться обратно, выкупить фамильный особняк Федотовых. Сыну своему при смерти завещал выполнить эту его последнюю волю. Петр Васильевич, царство ему небесное, вернулся в девяностые сюда только для того, чтобы желание отца исполнить. Ты представь, дочка, Федотовым удалось то, что удавалось ох как немногим. Кем бы я был... Каким бы другом твоему отцу бы я оказался, если бы не подстраховал тебя? Жизнь и так отняла у тебя слишком многое. Я не мог надеяться на авось, Верочка. И мне было плевать, что подумал бы твой Дима.

Я спрашивала не об этом. Но свой ответ я получила.

— И его не оскорбило ваше недоверие?

— Оскорбленным он точно не выглядел. Сказал что-то про то, что деньги его не волнуют, и он и так намерен сам всего добиваться в жизни.

Как это на него похоже...

— Давно?

— Давно. Дольше, чем вы женаты, скажем так. Примерно за месяц до вашей свадьбы.

Горькая усмешка вырывается наружу. Дима мне никогда и ничего об этом не говорил. Ни словом, ни поведением не дал понять о случившемся. Узнай я об этом тогда, разорвала бы этот договор, не задумываясь. Рассердилась бы на Зайцева, обиделась бы за нас двоих — за себя и за Диму.

А сейчас думаю, что даже осудить не могу Олега Анатольевича за его предусмотрительность.

Он тем временем обманчиво спокойно изучает моё лицо. Ждет реакции...

— Кто бы мог подумать, да, Олег Анатольевич? — поджимаю губы. — Что наша с Димой семья не выдержит испытаний. А ведь их было не так уж много. Если подумать, болезнь мамы — единственное серьезное, с чем нам пришлось столкнуться...

— Эх, Верочка. Чего только я не видел за годы практики. Чего только не бывает в семьях, которые казались крепкими... — держась за ручку уже опустевшей кофейной чашечки, поворачивает её вокруг донышка. Зная Зайцева много лет, понимаю, что так он пытается скрыть свое волнение. — Так что по крайней мере об этом ты можешь не переживать. А учитывая, что Светке вашей уже восемнадцать, то развод вам дадут быстро. Можно уже подавать заявление.

А я бы и не переживала. Это был выбор Димы — умолчать о договоре. Но даже если бы его не было, я бы не стала противиться законному праву мужа на совместно нажитое.

— Да уж... — усмехаюсь, возвращаясь к чату с Волошиной. Скольжу взглядом по её бесконечным наставлениям и ободряющим фразам — ни слова о лекарствах. — Олег Анатольевич, нет в чате ничего о дозировках. Кажется, об этом она только на словах говорила...

— Плохо. Слова к делу не пришьешь...

А потом меня будто осеняет.

— Последний прием... — начинаю припоминать. Говорю медленно, осторожно, чтобы не упустить, не спутать даты, события... — Помню, я много плакала. Не могла собрать себя в кучу. Вита что-то говорила, но я никак не могла сосредоточиться на её словах. Она это заметила, даже закончила консультацию раньше. Она мне тогда отдала какой-то лист со своими пометками. Я мельком взглянула и убрала в сумку. А потом, в тот же вечер нам сообщили о кончине мамы, и я совершенно о нем забыла. А если там что-то такое, что нам поможет?

Рассказываю и боюсь, что это может быть лишь моей фантазией, плодом воображения, учитывая мое состояние в тот день.

Не дожидаясь реакции Зайцева, иду в гардеробную. Встаю перед полками с сумками, вспоминаю, с какой из них я была у Виолетты в тот раз. Кажется, поясная черная, плотный корпус. Хватаю и возвращаюсь на кухню, на ходу открывая замочек.

— Вот, я была тогда с этой сумкой.

Роюсь в большом отсеке — пусто. На дне одинокая шариковая ручка.

— Ничего, — выдыхаю нервно. — Тут ничего.

Закрываю.

Проверяю узкий наружный отсек. Пальцами подцепляю что-то бумажное. Светло-голубая квадратная бумага для заметок. Значит, не показалось!

— Вот. — протягиваю Зайцеву.

Он щурится, вчитываясь. Уголки губ ползут вверх.

— Оно?

— Оно, дочка — возвращает мне. И пока я вчитываюсь в написанные аккуратным, ровным почерком строки с названиями лекарств и рекомендациями, подходит ко мне и мягко кладет руку мне на лопатки. — Оно. Скоро Волошина ответит за своё преступление.

Глава 28

Время мчится словно на ускоренной перемотке, и февраль наступает раньше, чем я успеваю это понять.

Эфир за эфиром я каждый день освещаю события в стране и мире для своих зрителей, пока события моей жизни пытаются войти в хоть какое-то русло.

В гримерной — помещении с высокими потолками и широким окном, выходящим во внутренний двор, темно. Окно зашторено плотной черной тканью для контроля света.

Вдоль одной из стен — гримерный стол и зеркало с рамкой из мощных ламп дневного света — софитов. Втыкаю вилку в розетку — они загораются.

Искусственное освещение, искусственное лицо в отражении. И жизнь тоже какая-то искусственная.

Эфир уже закончился, а я всё не могу отсюда уехать. Сижу, как истукан, перед этим зеркалом, опираясь локтями в столешницу, держусь за голову и пытаюсь осознать, что мы с Верой развелись.

Экран телефона то и дело гаснет, но я снова и снова касаюсь его пальцем, чтобы вчитаться в текст оповещения, которое пришло мне на почту.

«Уведомление о расторжении брака».

Зайцев, черт бы его побрал, и тут постарался на славу. Никаких проволочек, никаких полугодовых ожиданий. Двадцать лет совместной жизни — и вот тебе, получи, распишись.

Не понимаю своей реакции.

Я ждал этого. Я сам этого хотел, верно? Свободы. Счастья с другой женщиной. Так почему же сейчас во рту привкус пепла, а в груди — зияющая пустота, в которой, как в бермудском треугольнике, растворяется каждый мой вдох? Как будто не я собственной персоной несколько недель назад подтвердил согласие на развод, нажав соответствующую кнопочку на Госуслугах.

Дверь скрипит. В гримерку заходит уборщица, Тамара Ивановна. Увидев меня, она вздрагивает.

— Дмитрий Юрьевич? А вы чего тут? Все уже разъехались давно.

— Ухожу, Тамара Ивановна, — голос мой звучит хрипло и устало. — Просто засиделся.

Она смотрит на меня с нескрываемым любопытством и жалостью. Да, она тоже наверняка читала те статьи. Уверен, к их исчезновению в сети тоже причастен Зайцев. Так всё затерли, что и следа не осталось, хотя я был уверен, что интернет помнит всё. Плевать. Важно лишь то,