уезжала, что никогда не вернусь туда. Я создала себя заново. Ту, которая могла бы быть счастлива с таким мужчиной, как ты.

— Не впутывай в это меня. — качаю головой, выставив вперед руку. — Я ненавижу ложь.

— Мир жесток, Дим! — она уже почти кричит, впервые теряя передо мной контроль. — Ты бы никогда не посмотрел на деревенскую Варьку Лукину! Ты полюбил Виолетту Волошину. Сильную, успешную, красивую. Я ведь права?

— Нет.

— Права. — она смотрит на меня с вызовом, будто ждет продолжения.

— Нет, Вита, не права, — вырывается у меня автоматически, как протест против всего, что она сейчас сказала.

— Но где-то глубоко внутри шевелится холодный, неприятный червячок понимания. Потому что я вижу в ней не только лгунью, предавшую свою бабку.

Я вижу в ней отражение себя самого.

«Ты бы никогда не посмотрел на деревенскую Варьку Лукину».

А на кого смотрела Вера? Когда признавалась мне в любви, когда таяла в моих объятьях. Кого она видела? Не Димку Соколова — парня с хрущевки — это точно. Она видела меня — мальчишку, который предложил ей свою маму взамен погибших родителей. И она приняла это. Она приняла меня. Со всем моим прошлым, с моей озлобленностью на весь мир, с моим комплексом бедного родственника в ее же доме.

Разница между мной и Витой только в том, что я не врал о своем прошлом. Но я потратил годы, чтобы его похоронить. Как и она, я тоже выстраивал себя с нуля — Дмитрия Соколова, уверенного в себе, успешного. И так же, как и она, я бежал от своего прошлого, от запаха бедности, от стыда за своё происхождение.

«Я создала себя заново. Ту, которая могла бы быть счастлива с таким мужчиной, как ты».

И я создал себя заново. Ту версию, которая была бы достойна Веры Федотовой и ее мира.

Так что мы с Витой — одного поля ягоды. Оба притворяемся. Оба носим маски, чтобы вписаться в жизнь, которая кажется нам лучше той, что была нам дана при рождении.

И мне ли её судить за это?

— Ты не права, — говорю я уже тише. — Я бы посмотрел. Потому что о людях сужу не по внешности.

И потому что я сам из той же грязи выбрался...

Она замирает, видя, что моя злость сменилась на что-то иное, более сложное — на горькое осознание. Принятие.

В ее глазах вспыхивает надежда.

— Дим... — она тянется ко мне.

— Не ври мне больше, Вита...

Она больше ничего не говорит — кивает, поджав губы, будто пытается сдержать подкатывающие всхлипы и отворачивается к своему окну.

Оставшуюся часть пути едем молча. Выходим у её дома. Выгружаю чемоданы, отпускаю машину и по привычке собираюсь нырнуть под арку — к черному входу. Вита стоит рядом, копается в сумочке — ищет ключи.

Боковым зрением замечаю небольшую, сгорбленную фигуру у стены, которая при виде нас резко вскакивает.

— Папочка! — подбегает ко мне и виснет на шее.

Голос у неё тонкий и испуганный.

Аккуратно отстраняю от себя дочь. Замечаю на ступенях перед дверью небольшую спортивную сумку. Лицо дочери заплакано, нос — красный от холода.

— Света? Что ты здесь делаешь? — у меня перехватывает дыхание. Сердце начинает биться с бешеной скоростью. Что-то случилось.

Она смотрит на меня, потом на Виту с такой смесью боли, обиды и отчаяния, что мне становится физически плохо.

— Я ушла, — говорит она просто. — Я не могу там больше оставаться. Мама совсем с ума сошла, пап. Мне страшно оставаться с ней в одном доме.

Глава 24

— А можно потлогать куклу? — осторожно спрашивает меня Алёнка, рассматривая витрину магазина игрушек.

Она стесняется меня.

А я просто хочу исполнить своё обещание и порадовать малышку. Поэтому позвонила накануне Севастьянову и попросила разрешение взять Алёнку по магазинам, купить ей коньки — какие сама выберет, а потом покататься на катке. Конечно, была готова услышать отказ из-за возможных бюрократических проволочек, но нет, не услышала. Севастьянов согласился без лишних вопросов. И лишь попросил вернуть девочку к ужину.

— Конечно, милая.

Я веду её ко входу в магазин, а затем — прямиком к той кукле, которую она рассматривала. Всё это время она крепко держит меня за руку, но оказавшись перед игрушкой, освобождается от меня и двумя ручками хватает куклу.

— Она ланьсе у меня зыла, — прижимается к кукольной головке щечкой.

— Когда — раньше?

— Ну, ланьсе, когда у меня была своя комната, — хлопает глазками, округлив их удивленно, мол, почему это тётя Вера такая непонятливая?

Вспоминаю слова Севастьянова о том, что она у них относительно недавно — месяцев восемь или девять. Умная девочка, добрая, ласковая и с потрясающей памятью — все книжки, что им читают, может наизусть рассказать.

Не хочу травмировать малышку вопросами о прошлом, всё, что надо я узнаю позже у Игоря Васильевича лично. А пока опускаюсь на корточки перед ней и спрашиваю с улыбкой:

— Хочешь, мы её с собой возьмем?

— А мозно?

— Можно, конечно.

Мы берем с витрины куклу. Потом набираем в тележку для куклы платья, игрушечную посуду, набор доктора, пластиковые продукты — буквально всё, что попадается нам по пути. Оплачиваем и довольные идем в спортивный отдел — за коньками.

Я выбрала для прогулки торговый центр, в котором есть каток. Поэтому мы тут же переобуваемся — Аленка в новые, а я — в арендованные коньки — и идем на лёд.

Спустя минут тридцать мы с ней выходим — держась за руки, шатающиеся и очень довольные. А давай я буду плинцессой Золуской, а ты — моей феей-клёстной? — кричит она, потому что вокруг очень шумно.

— Давай! — смеюсь я в ответ. — Только феи, по-моему, не падают на катке так часто, как я!

— Ну и сто! — парирует Алёнка в серьезным видом. — Зато ты самая луцсшая падаюсяя фея!

Её чистый, заразительный голосок звенит в гомоне торгового центра. На нас оборачиваются, улыбаются. Со стороны мы — мать и дочь. Но никак не те, кем мы являемся на самом деле: девочкой, которая, судя по всему, потеряла в жизни не меньше моего, и я — взрослая женщина, которая учится у неё радости, несмотря ни на что.

— А ты показесь мне свой домик? Я так хоцу посмотлеть, где зивут феи!

Я смотрю на часы — времени до ужина в детском доме еще предостаточно. На малую долю секунды думаю, что не стоит, наверное, этого делать — не стоит привыкать к этой доброй, доверчивой малышке, не стоит и